Утро 31 декабря в Богдановке, казалось Алексею, было под стать его настроению — пасмурным, морозным, с низко нависшим серым небом, полностью отрезанным от солнечных лучей. За окнами двухэтажного дома из кирпича завывал ветер, кидая в стекла крошечные ледяные градинки. Мужчина устроился за круглым деревянным столом на кухне, который был застелен изысканной белой скатертью из Италии. Перед ним парила кружка с насыщенным кофе, но он даже не прикоснулся к ней. Взгляд Алексея уперся в календарь на стене, где сегодняшняя дата была выделена красным квадратом. Этот проклятый день, мелькнуло в мыслях у него.
Вся страна сейчас суетилась на кухнях, нарезая овощи для салатов, охлаждая шампанское и ожидая новогоднего чуда. А для него эта дата стала ещё одной отметкой в календаре одиночества. Прошло ровно два года, как в этом доме угасли радость и смех. Он перевел глаза на кухню, где все блестело чистотой — хромированные ручки, гладкие фасады шкафов, пол без единой пылинки. Уборщица Тамара, которая приходила помогать по дому, отрабатывала каждую копейку добросовестно, но от этой безупречной стерильности веяло холодом и неуютностью. Здесь не витали ароматы свежих пирогов, как раньше, когда была Катя. Вместо этого пространство пропитывалось запахом дорогого чистящего средства и одиночества.
Их с Катей история любви не походила на приторную сказку, а скорее напоминала страстный роман с оттенком вызова. Екатерина и Алексей казались жителями разных миров, чьи пути пересеклись вопреки всем правилам. Екатерину, дочь генерала, хотя отец ее, Виктор Петрович, служил полковником, растили в обстановке накрахмаленных скатертей, аромата изысканных французских духов матери и строгого распорядка, который утверждали на семейных советах. Наталья Ивановна, кандидат наук в медицине, видела путь дочери четко: элитный университет, практика за границей и супруг из солидной семьи — сын дипломата или хотя бы главврача больницы.
А потом возник Алексей, студент-заочник политехнического института, сын обычных рабочих с завода. У него были загрубевшие от труда ладони, недорогая куртка и взгляд честный, искренний, с ноткой простодушия. Знакомство с родителями Екатерины обернулось полным провалом. Виктор Петрович, чеканя слова, как на плацу, объявил: этот союз невозможен, парень ей не ровня, он утащит ее в свое рабочее болото, и чтобы забыл дорогу в их дом. Наталья Ивановна только хваталась за грудь, разводя валерьянку в стакане, и твердила, что дочь губит свою жизнь. Но они недооценили упорство Екатерины. В этой хрупкой, утонченной девушке таился твердый характер отца. Она не стала рыдать или устраивать сцены. В тот же вечер она спокойно уложила вещи в чемодан.
— Папа, я люблю его и останусь с ним — с твоим согласием или без, — сказала она тихо перед уходом.
Она шагнула в ночь и переехала в тесную комнату Алексея в общежитии. Там, на жесткой койке, под шум соседей, которые вечно были навеселе, они ощущали себя совершенно, абсолютно счастливыми. Екатерина осваивала искусство жарить картошку на общей плите. Алексей носил ее на руках, все еще не веря, что такая удивительная женщина предпочла его всем благам цивилизации.
Поддержка пришла неожиданно, от родителей Алексея — Сергея Васильевича и Валентины Михайловны, простых людей, которые всю жизнь копили каждую копейку с заводских зарплат. Перед свадьбой Сергей Васильевич, неловко комкая в руках старую кепку, протянул молодым толстый конверт.
— Вот, ребята, — сказал он, и в его голосе сквозила дрожь от волнения. — Мы с матерью всё обдумали. Продали бабушкин дом в деревне, да и сбережения наши добавили. Нам на старости большие деньги ни к чему, хватит и так. А вам — на начало жизни.
Алексей понимал, какой ценой дался этот шаг. Это были не просто банкноты — это вся жизнь его родителей, превращенная в деньги. Сумма вышла солидной. На нее можно было взять скромную однокомнатную квартиру в центре или потрепанную двушку на краю города.
— Алексей, зачем нам эта бетонная клетушка? — спросила тогда Екатерина, просматривая объявления в газете. — Давай возьмем настоящий дом, с чистым воздухом, с простором для детей. Я так устала от городской фальши и вечной спешки.
Так они поселились в Богдановке, приобрели крепкий дом с земельным участком, а на оставшиеся средства решились на риск — взяли в аренду заброшенное здание старой сельской лавки. Это казалось полным безрассудством, в которое верили только они вдвоем. Алексей проводил дни и ночи в том помещении, сам оштукатуривал стены, красил, менял полы. Екатерина, забыв о маникюре, оттирала вековую пыль с окон, вела переговоры с поставщиками, используя свое врожденное очарование и воспитанность. И дело пошло в гору. Магазинчик, наполненный ароматом свежего хлеба и тепла, ожил. Через год они выкупили здание и запустили вторую точку в соседней Веселовке. А еще через год в доме раздался детский плач — родился Артём. То было золотое время. Алексей возвращался домой измотанным, но полным счастья. Он подхватывал сына на руки, целовал жену и думал: неужели все это досталось именно ему?
Несчастье подкралось, когда Артёму стукнуло пять лет. Родители Екатерины, увидев, как преуспел зять и как довольна дочь, решили отступить от своей гордости и захотели видеть внука. Примирение назначили на субботу, 31 декабря. В доме Алексея и Екатерины накрыли щедрый стол. Приехали Виктор Петрович и Наталья Ивановна. Впервые тесть крепко сжал руку зятю.
— Ошибался я, Алексей, — сказал он. — Ты настоящий мужчина, уважаю тебя.
В доме воцарилась атмосфера примирения. Звенели бокалы. Артём сидел на коленях у бабушки. За окном небо потемнело, и разыгралась вьюга с обильным снегом. В самый разгар ужина Наталья Ивановна вдруг стала бледной и прижала руку к груди.
— Боже, Витя, духовка дома осталась включённой! — воскликнула она.
Все замерли.
— Я поставила утку запекаться и забыла выключить духовку. Она пережарится, газом запахнет, может пожар случиться. А ключи от квартиры только у нас, — добавила она, и паника захлестнула ее.
До города ехать было полчаса.
— Мама, успокойся, — сказала Екатерина, быстро оценив положение. — Я отвезу тебя. Мы мигом туда, выключим и сразу вернемся. Заодно торт из прихожей захватим, который вы забыли.
— Катя, вьюга разыгралась, — встал Алексей, чувствуя тревожный озноб в груди. — Давай я поеду или вызовем такси.
— Лёша, ты же выпил, куда тебе за руль? — ласково коснулась его плеча Екатерина. — А такси в такую непогоду сюда и за век не доберется. Я быстро. Мама, собирайся.
Этот миг навсегда запечатлелся в памяти Алексея. Катя в уютном белом свитере. Ее улыбка в дверях.
— Мы ненадолго, мальчики, не скучайте, — улыбнулась она, беря ключи от машины.
Наталья Ивановна, причитая, уселась на пассажирское место. Они уехали в серую снежную мглу. Прошло сорок минут. Час. Телефон Екатерины не отвечал. Алексей и Виктор Петрович уже не находили себе места, мерили шагами комнату. Раздался звонок на домашний телефон. Сухой, официальный голос дежурного словно разорвал жизнь пополам.
На крутом вираже перед городом машину занесло на обледенелой дороге. Екатерина не справилась с рулем. Автомобиль вынесло на встречную полосу прямо под колеса тяжелого лесовоза. Шансов выжить не было. Екатерина погибла на месте. Наталью Ивановну отбросило ударом. Ее доставили в реанимацию в критическом состоянии, но она тоже не выкарабкалась. Алексей не помнил похорон. Все тонуло в черном тумане. Морозный ветер, запах ладана. Виктор Петрович, крепкий полковник, не пережил этой утраты. Его сердце, закаленное строевыми нагрузками, не выдержало горя от потери дочери и жены. Через месяц его сразил обширный инфаркт. Алексей остался в руинах своего былого счастья.
Первое время его выручала мать, Валентина Михайловна. Она приехала, без слов взяла на себя хозяйство, готовила, стирала, водила внука в детский сад, пока Алексей целыми днями сидел на веранде, уставившись на пустую дорогу, или погружался в работу до изнеможения. Через полгода он осознал, что так нельзя. Жалость матери угнетала его. Ему требовалось научиться жить в этой разреженной атмосфере одиночества самостоятельно.
— Мама, возвращайся домой, — сказал он однажды вечером. Его лицо осунулось, взгляд стал колючим.
— Лёша, как же ты справишься один с ребенком?
— Справлюсь. Мне нужно самому встать на ноги. Или сломаться, или продолжить жить. Прости меня, мама.
Он проводил мать, запер ворота на тяжелый засов. С тех пор в доме поселился холод. Алексей превратился в того, кем стал теперь: преуспевающего бизнесмена с ледяным сердцем, который больше всего страшился снова привязаться к кому-то, потому что знал, насколько высокой может быть цена за любовь.
На втором этаже захлопнулась дверь. Мужчина напрягся, пряча лицо за экраном планшета. Сверху донеслись тихие шаги. В кухню вошел Артём. В пижаме с медведями, растрепанный со сна, он выглядел совсем маленьким и уязвимым. Мальчик протер глаза кулачком и остановился на пороге, не решаясь нарушить молчание.
— Папа, доброе утро, — сказал он.
— Доброе, — проворчал Алексей, не отрываясь от таблицы с накладными. — Каша в мультиварке, садись ешь, пока не остыла.
Артём молча подошел к столу, взобрался на высокий стул. Ложка звякнула о край тарелки слишком звонко, и мальчик втянул голову в плечи. Он ковырял еду без желания, то и дело бросая быстрые взгляды на отца. Алексей ощущал эти взгляды всем телом. В них сквозила просьба.
— Папа, — тихо начал Артём, отодвигая недоеденную овсянку.
— Ну что еще? — Отец наконец оторвался от экрана. Сердце кольнуло. Сын был вылитой матерью. Те же большие серые глаза, тот же упрямый подбородок. Смотреть на него было мучительно, словно видеть живое напоминание о потере.
— А мы сегодня ёлку поставим? — выпалил мальчик, пока хватало храбрости. — Ведь Новый год же.
Алексей тяжело вздохнул, сцепив пальцы.
— Артём, мы уже говорили об этом. Я занят. У меня два магазина, проверка, поставщики. Мне некогда тратить время на всякую чепуху.
— Но это не чепуха, — голос сына дрогнул. — У всех есть ёлка. У Вадима есть, у тети Оли. Мама всегда ставила огромную, до самого потолка. Мы вместе вешали шары. Помнишь?
Слово "мама" повисло в воздухе, как удар. Алексей поморщился. Воспоминание о том, как они с Катей, хохоча, путались в гирлянде, обожгло его. Он не мог выдержать этого. Ему казалось, что если сейчас принесет в дом ёлку, если комнаты наполнит запах хвои, он просто сойдет с ума от горя. Проще было запретить, закрыться, заблокировать эмоции.
— Мамы нет больше, Артём! — сказал он резко, сразу жалея о тоне, чувствуя укол вины в груди. Мальчик вздрогнул. — И хватит хныкать. Ты мужчина или кто? Семь лет уже. Ёлка — это сплошной мусор. Иголки потом полгода выметать. Я тебе подарок купил. Тот Lego, дорогой набор, который ты просил. Он в шкафу. Играй и будь доволен.
— Мне Lego не нужен, — прошептал Артём, опустив глаза в пол.
— Вырастешь — поймёшь, что все эти праздники просто для того, чтоб люди больше покупали, — отрезал Алексей, поднимаясь. Он видел, как в глазах сына набухают слезы, и чувствовал себя палачом. Но обнять ребенка не смог. Слишком толстой коркой льда покрылось его сердце. Он боялся, что если проявит слабость, то рухнет, разрыдается здесь, на кухне, а он обязан оставаться сильным. Он отец, он кормилец.
Алексей вышел в прихожую, накинул дубленку, привычно проверил документы в кармане.
— Я уехал, вернусь поздно. Со двора ни шагу. Ворота закрою на автоматику. Обед в холодильнике, разогреешь.
— Хорошо, — донеслось с кухни глухо.
Выйдя на крыльцо, Алексей жадно вдохнул морозный воздух. Руки тряслись, пока он доставал сигареты. Хотя он бросил курить три года назад, но снова начал в день похорон. В соседнем дворе кто-то весело переговаривался, слышался визг пилы. Соседи готовились, хлопотали. Мимо калитки, поскрипывая снегом, прошла Ирина из сельсовета. Увидев Алексея, она сразу выпрямилась, поправила прядь, выбивающуюся из-под пухового платка, и растянула губы в улыбке.
— С наступающим, Алексей Андреевич, — произнесла она сладко. — Я тут напекла пирогов. Может, заглянете вечерком? Ведь одиноко мужчине в праздник.
Алексей скривился, будто проглотил лимон. В ее глазах он не видел искреннего тепла, только расчет. Богатый вдовец, магазины, дом — все в порядке.
— Спасибо, Ирина, — буркнул он, не глядя на нее. — Некогда мне. Работа.
Он нажал кнопку на брелоке сигнализации. Мощный Land Cruiser заурчал, разогревая мотор. Алексей забрался в кожаный салон, отгородившись от мира тонированными стеклами. Ничего, Артём, подумал он, выезжая на дорогу. Переживем. Главное, сыт, обут, одет. А эти ёлки — сплошное баловство. Он вдавил педаль газа, торопясь убраться из дома, где каждый угол давил виной.
А в доме, прижавшись лбом к холодному стеклу в гостиной, стоял маленький мальчик. Он смотрел, как отъезжает отец, как соседка Ирина разочарованно пожимает плечами.
Слёзы высохли на его щеках, оставив солоноватые следы. В детских глазах, обычно таких теплых и мягких, теперь мелькнула непривычная взрослая твердость.
— Не нужен мне твой конструктор, — прошептал Артём в тишину просторной комнаты. — И иголки я сам соберу, если что.
Он отступил от окна и направился в чулан под лестницей. Там, среди ящиков и забытых вещей, стоял отцовский инструментальный короб. Артём помнил, что трогать его строго запрещалось, но стремление внести в дом хоть частичку той прежней жизни, когда мама была рядом, пересиливало страх перед наказанием. Почти весь день он колебался, понимая, что отец не одобрит вылазку в лес. Однако желание, чтобы в этот Новый год у них появилась ёлка, в конце концов взяло верх над послушанием. Артём вытащил тяжелую ножовку с острыми зубьями, надел куртку, натянул шапку, обмотался шарфом так, что торчали только глаза, и смело шагнул к черному ходу, который вел в огород, а дальше — к лесу.
В городе, в отличие от засыпанной снегом Богдановки, предпраздничная суматоха достигла пика. Витрины лавок, увешанные блестками и искусственными снежинками, мигали прохожим разноцветными лампочками. Люди спешили, поскальзывались на тротуарах, волоча объемные сумки с покупками и едой. В воздухе стоял аромат праздника, смешанный с выхлопами машин и каким-то общим напряженным предвкушением чуда.
Продолжение :