По крайней мере, непосредственно в период Гражданской войны. В эмиграции действительно данный термин был «популяризован».
Вопреки устойчивому представлению, выражение «белая гвардия» и производные от него вовсе не были само-именованием противников большевиков.
Странное рождение белой гвардии.
Более того, в первые месяцы и даже годы Гражданской войны в России большинство антибольшевистских сил активно открещивалось от «белого» ярлыка, считая его чужим, навязанным, политически неверным и опасно сужающим смысл их борьбы.
Этот термин родился не в кругах будущей эмиграции и не в штабах добровольческих формирований, а в среде противников — в «красной» печати, которая использовала его как удобное противопоставление собственному цвету и как политическое клеймо.
Хотя в боях за Москву отряды анти-большевиков и назывались «белой гвардией», термин не был автоматом перенесен на прочие последующие силы «контрреволюции» (и дальше я поясню, почему так вышло).
Показательно, что в небольшевистских изданиях конца 1917 – начала 1918 гг. слово «белая гвардия» встречается считанные разы и почти исключительно в телеграммах и сводках, перепечатанных из советских газет.
Тогда это казалось неустойчивым «сленгом» противника, а не названием реального политического лагеря.
Особенно любопытно, что вплоть до весны 1918 года термины «белая гвардия» и «белые» используются в русской антибольшевистской прессе прежде всего… для обозначения финской армии Карла Густава Маннергейма (от которой не все русские белые были в восторге, особенно после событий в Выборге).
Русские враги красных видели в этой «белой гвардии» нечто внешнее, инородное, и тем более не примеряли название на себя. Таким образом, термин «белые» попадает в антибольшевистское пространство как чужое слово, взятое в кавычки: обозначение, исходящее от врага, а не от самих участников сопротивления.
Мы — не белые. Мы — добровольцы, казаки, русские, каппелевцы, корниловцы и далее по списку.
Главной причиной отторжения термина была его «классовая окраска». Для большевиков понятие «белогвардеец» означало «контрреволюционера», «буржуя», «кадета», «монархиста», то есть представителей враждебных классов и консервативных слоев.
Но добровольческие формирования воспринимали себя как надклассовую силу, как выразителей интересов всей России, а не какой-то политической партии или сословной группы (увы и ах, это восприятие осталось именно восприятием).
Они противопоставляли себя большевикам не как «часть», а как «целое», как защитники идеи государства и преемственности, а не как сторонники определённой идеологической программы (тем более, что политической программы по сути не имелось).
Поэтому слово «белые» воспринималось как искусственная двоичность — навязывание игры в две политические команды, тогда как враги большевиков стремились выступать от имени страны целиком (опять же, на практике выходило не очень — за белыми шло меньшинство).
Не случайно даже к 1919 году, когда формируется чёткая структура Добровольческой армии (создаются ВСЮР), её идеологи из ОСВАГа продолжают говорить и писать: «Мы, добровольцы и казаки», избегая цвета как политического маркера.
На востоке известен приказ белого генерала и сибирского атамана П. П. Иванова-Ринова, запрещавший официально называть колчаковцев «белыми». Очень популярны были само-обозначения: марковцы, каппелевцы, дроздовцы, пепеляевцы, относившиеся даже не к региону или правительству, а к конкретному командиру.
Отторжение усиливалось и историческими ассоциациями. На Юге России «белогвардейцы» нередко воспринимались как отголосок черносотенных дружин 1905 года или как «роялистские» формирования, что порождало нежелательные параллели с французской реставрационной традицией (белый цвет Бурбонов), к которой русские офицеры, в своей массе не будучи монархистами-фанатиками, относились неоднозначно.
По крайней мере, всерьез практически никто из видных деятелей белого движения не предлагал открыто восстанавливать династию Романовых.
К тому же южное белое движение вело свою «родословную» от выступления «революционного генерала, сына простого казака» Л. Г. Корнилова и Алексеевской организации, тяготея к мотивам «национального долга» и «спасения государства», а не к реставрационной идее.
Московская «белая гвардия» как случайность.
Ещё одним объяснением нежелания примерять белый цвет стало происхождение самого термина.
Московская «белая гвардия», появившаяся в октябре-ноябре 1917 года, была разрозненным и разнородным явлением, действовавшим всего несколько дней и не игравшим решающей роли в революционных событиях.
Для организаторов белогвардейских антибольшевистских центров эта «гвардия» не была ни символом, ни образцом борьбы, ни прототипом будущего движения (хотя многие участники московских боев присоединились к белым).
Напротив, её связь с эсерами и защитой Временного правительства делала её скорее чуждой: добровольцы относились к правительству А. Ф. Керенского резко отрицательно и не хотели связывать себя с силами, которые когда-то поддерживали его.
Исключением могли быть эсеры из Комуча, но и они делали ставку скорее на Учредительное собрание, ведя свою революционную риторику (в том числе используя красные флаги). Комуч по сути был «левее» московских защитников Временного правительства.
«Белые» на северо-западе.
И всё же к середине 1919 года относительно небольшая часть антибольшевистского лагеря принимает слово «белые» как собственное обозначение.
Наиболее отчётливо это происходит в Северо-Западной армии Н. Н. Юденича. Причина была прежде всего географической: формирование корпуса происходило во многом на территориях Финляндии и Прибалтики — регионов, где существовали свои собственные «белые» движения.
В такой среде термин вроде как переставал быть «ярлыком большевиков» и становился частью международного контекста борьбы против революционных режимов (но опять же, «белого интернационала» не вышло: национальные окраины опасались русских белых порой не меньше, чем красных).
В контактах с эстонцами, латышами, финнами слово «белые» начинало звучать не как клеймо, а как название общего политического фронта (хоть де-факто он не состоялся).
Именно здесь происходит его смысловая нормализация (в том числе в прессе и в документах) и постепенное принятие, которое позже закрепляется и в исторической памяти эмиграции.
Как белый цвет стал символом (и само-обозначением) врагов красных.
В конечном счёте слово «белые» победило не по воле тех, кого оно обозначало, а благодаря силе исторического процесса.
Термин оказался удобен для описания сложного многоцентрового движения, объединённого общей антибольшевистской позицией, но лишённого единой идеологии и (как минимум до 1919-го и после него) командования.
Цвет стал универсальной метафорой — противопоставлением красному, а затем превратился в символ целой эпохи, во многом уже независимо от желания её участников (оттуда же пошел процесс легендаризации, причем как в СССР, так и в самой эмиграции).
Здесь же начинаются истоки бесконечного спора о том, кого стоит считать белым, а кого — выделять отдельно.
Были ли белыми народоармейцы Комуча? Участники Ярославского восстания? Донские казаки атамана П. Н. Краснова? Про-германские белые? Дальневосточные атаманы?
Тут, конечно, надо вспомнить, что и лагерь большевиков вовсе не был монолитным, там находилось немало «попутчиков», от башкир Алаш-Орды до Батьки Махно.
Так что имеет смысл говорить о «пятидесяти оттенках белого» и аналогичном показателе у красных.
А были ещё зеленые, красно-зеленые, бело-зеленые, различные петлюровцы и прочие басмачи (ах да, и интервенты, причем тоже разные).
Поскольку де-факто сама Гражданская представляла из себя не банальную «стенку на стенку между белыми и красными», а скорее сложную цепочку конфликтов.
Если вдруг хотите поддержать автора донатом — сюда (по заявкам).
С вами вел беседу Темный историк, подписывайтесь на канал, нажимайте на «колокольчик», смотрите старые публикации (это очень важно для меня, правда) и вступайте в мое сообщество в соцсети Вконтакте, смотрите видео на You Tube или на моем RUTUBE канале. Недавно я завел телеграм-канал, тоже приглашаю всех!