***
Роня заметил Тамару незадолго до места встречи с Савелием. Выругался, но потом взял её за руку.
Пошли все вместе. Гуля волновалась. Всё сомневалась в том, нужно ли ей ехать.
Немного опаздывали, ускорили шаг.
Молодой мужчина в красивом костюме цвета воронова крыла ходил туда-сюда и заметно нервничал.
"Кромка льда" 37 / 36 / 1
Подошли поближе. Увидев Гулю, мужчина улыбнулся, его глаза подобрели. Это был Савелий. Рядом с ним стояла молодая девушка.
Ленка и правда стала красавицей: тонкой, изящной. Лицо похудело, немного выступали скулы, но они придавали ещё большую красоту. Большие Ленкины глаза светились счастьем.
Савелий, кажется, немного подрос. Он был побрит наголо.
Тамаре казалось, что даже его пигментированное лицо слегка посветлело.
На самом деле, как сказала позже Гуля, он редко пользовался пудрой для грима.
Роня выставил руку вперёд и произнёс добродушно:
— Рудольф!
— Савелий…
Ленке Роня поцеловал руку.
Все улыбались.
Заметив Тамару, Савелий слегка смутился.
— Вот так встреча, — колокольчиком прозвенела Ленка, невольно погладив свой беременный живот.
«Как? — думала Тамара. — Как кабаниха Ленка могла стать такой красоткой? Как она могла стать женой Савелия? Обвела всех вокруг пальца: и меня, и Ингу, и Гулю. А теперь стоит и лыбится во всю свою челюсть». Т
амаре опять стало обидно.
Взрослые разговаривали вполголоса, обсуждали что-то очень важное.
А Тамара думала, что сейчас просто задохнётся от волнения и зависти.
Её удручало безразличие людей, с которыми она вместе жила в подземелье. Это безразличие началось ещё со встречи с Гулей. А теперь к ней присоединились и Савелий, и Ленка.
Они вели себя так, будто совсем её, Тамару, не знали.
Роня сунул в руку Гуле свёрток. Гуля прижала его к себе, поблагодарила.
— Пиши, звёздочка наша, — на прощание сказал ей Роня и обратился к Савелию: — А ты, парень, береги женщин. От тебя всё зависит.
Савелий улыбнулся, прижал к себе обеих женщин и произнёс:
— Уж их-то я точно сберегу! Роднее у меня никого нет.
Тамара шла домой молча.
С ней даже не попрощались. Роня что-то рассказывал о том, как Соня служила в театре, как ей рукоплескали, как однажды он и Иван Абрамович дрались после спектакля.
Тамара слушала это неохотно, обижалась на всех.
Когда вернулись домой, Соня сидела в кресле и смотрела в потолок.
— Роня, — произнесла она, как только входная дверь открылась, — нам срочно нужно побелить потолок. Мне кажется, так Бог станет к нам благосклоннее.
— Как скажешь, душа моя! Как скажешь!
Уже на следующий день Роня накрывал простынями мебель в гостиной, разводил побелку и делал для любимой Сонечки «коридор» к Богу.
То ли и впрямь Соня была права, то ли совпадение, но после окончания работ Ивану Абрамовичу стало легче.
Он теперь мог сидеть и уже более-менее понятно выражать свои мысли.
— Сонечка, — говорил Роня, — вот сколько себя помню, никогда ты не ошибалась, родная.
Соня улыбалась. Оба мужчины смотрели на неё с вожделением.
Через неделю Ивана Абрамовича допрашивали. Рядом с ним сидел Роня. Соню выгнали из комнаты за вспыльчивость и постоянные замечания следователю.
Он была взбешена, что в её доме ей же не позволено говорить.
Но Роня смог успокоить жену, и она сдалась.
Нервно готовила еду.
Постоянно натыкалась на Тамару и ругалась бранными словами.
Когда следователь ушёл, Соня ворвалась в комнату и вопросительно посмотрела сначала на мужа, а потом на Ивана Абрамовича и выпалила:
— Что сказал этот гадкий человек?
Роня еле сдерживал улыбку. Иван Абрамович тоже.
— Душа моя, он приходил извиниться, понимаешь? Всесоюзный комитет по делам Искусств прислал благодарственное письмо на имя театра. Они рассмотрели дело театра и решили заказать шестнадцать политических спектаклей! Соня! Это счастье! — восхищённо говорил Рудольф.
Соня почему-то не обрадовалась.
Долго кивала головой, потом высказалась:
— Пахнет здесь чем-то пропавшим… Тухлым пахнет. Они хотят собрать нас всех в одном месте, якобы для вручения письма, а потом каждого задержать.
Неужели ты, Ваня, не помнишь, как случилось в тридцать втором с цыганским театром? Кто о нём сейчас помнит? Я и ты… И то, потому что так совпало, что мы были дружны с их режиссёром.
Ты забыл о том, что афиши того театра уничтожили очень быстро. А я храню. Только вот знаете, дорогие мои, в чём вся боль? Наши афиши никто не сохранит, и мы останемся на дне умирающего искусства, умирающей свободы рассуждений. Мы просто умрём…
Мужчины кивали. Соглашались с Соней.
На вручение решили идти не всей труппой, а только четвёртой её частью.
Благодарственное письмо вручали лично в руки Ивану Абрамовичу. Представитель комитета хлопали в ладоши, поздравляли.
Но Иван Абрамович вёл себя как испуганный волчонок. От громких звуков вздрагивал, чурался высокопоставленных чиновников.
— Прошу внимания! — громко сказала Соня в самом начале банкета. — Позвольте мне представлять театр, поскольку Иван Абрамович ещё не до конца здоров и ему крайне тяжело вынести такое внимание. Не обессудьте, он — творческий человек, ему нужен покой. Только лишь в покое приходит вдохновение.
Соне хлопали. Она улыбалась.
Для репетиций театру выделили другое здание. Оно постоянно охранялось. На всех репетициях и в гримёрках присутствовали представитель власти.
Молоденькие актрисы стеснялись переодеваться перед хмурыми мужчинами. Соня писала прошение, чтобы в женской гримёрке смотрителями были женщины. Но прошение отклонили. И тогда Соня сказала актрисам:
— Милочки, представьте этих людей евнухами. Иначе нам никак не подружиться с ними. Знайте, что они работают, и мы работаем. Так что либо евнухи, либо занавески эти бессовестные мужчины.
Соня первая обнажилась при смотрителе. Делала это весьма эффектно. Медленно расстёгивала блузку, снимала с себя нижнее бельё.
Смотритель выскочил из гримёрки пулей. За дверью говорил своему напарнику:
— У этой старухи совершенно девичья грудь. Васька, я от этой работы сойду с ума!
Соня слышала эти возмущения и посмеивалась.
Вскоре мужчины при переодевании покидали гримёрку. Они сидели там безвылазно только если намечалась проверка.
Когда одна из актрис закрутила роман с молодым смотрителем, стало ещё легче.
Теперь охрана даже не посещала гримёрку, хотя по протоколу должна была.
Четыре заказных спектакля вышли уже в мае 1939 года.
Тамаре пришлось играть учительницу немецкого языка, деревенскую девочку, даже мальчика с короткими волосами. Волосы пришлось остричь, потому что вши, неожиданно поселившиеся в волосах у девочки, ничем не выводились.
Соня говорила:
— Так тебе светит больше ролей, поверь мне. Благо, есть парики. И ты можешь стать разной. Тем более твой талант многогранен настолько, что театр Ивана Абрамовича не может раскрыть его в полной мере. Тебе нужно учиться, девочка!
Но из театральных училищ приходили отказы.
Соня расстраивалась неоднократно, но Тамара ещё больше.
В июне 1939 года от Гули пришло письмо.
Дрожащими руками его открывал Роня.
В письмо было вложено фото. На нём Гуля и…
Роня не верил своим глазам. Рядом с Гулей стоял Герман Иосифович.
— Сонечка, — воскликнул он, — наши голубки снова вместе! Это невероятное чудо, душа моя!
Соня, взглянув на фото, даже всплакнула.
Вечером вместе пошли показать его Ивану Абрамовичу.
Тот улыбался. Но потом велел фото уничтожить.
— Его нельзя хранить, — возмутился он. — Нас могут обыскать! Увидят вдруг, и тогда театр больше не встанет с колен. Это просто невозможно.
Соня махнула рукой и сказала Ивану, что он очень мнительный.
Фото забрала домой и пообещала его спрятать.
Когда через некоторое время вытащила его из тайника, ахнула.
На лице Германа Иосифовича было чернильное пятно. Чернила впитались во всё фото, частично уничтожив с обратной стороны надпись.
— Кто? Кто это сделал? — Соня стучала кулаком по столу и кричала.
На крик прибежал Роня. Взял дрожащими руками фото, долго всматривался в него.
Тамара стояла рядом и тоже смотрела.
— Кто? — Соня потеряла голос и шипела: — Кто это сделал?
И Роня, и Тамара молчали.
Соня смотрела на обоих осуждающе.
— Как вы могли! Струсили перед такой глупостью! Не ожидала от тебя, Роня! Ты не умеешь врать.
— Сонечка, так лучше для всех нас. Ну вдруг обыск, а у нас свежее фото с Германом. Ты же не знаешь, каким чудом он остался на свободе. Может он сбежал, может изменил фамилию, может…
— Оставь эти оправдания, Роня! Тебе впору писать пьесы для театра. Фантазия бежит впереди тебя…
Тамара не понимала, что происходит. Сознаться в том, что это она испортила фото, не могла.
Боялась, что больше не выйдет на сцену.
Но зачем Роня взял вину на себя, не знала.
Уже поздней ночью Тамара встала выпить воды.
Только собралась выходить из комнаты, как услышала всхлипывания.
Плакала Соня.
— Роня, — причитала она, — как ты мог так испортить счастливые лица? Как ты мог? Я смотрела на этих детей как на своих. Их счастье разожгло в моём сердце надежду на то, что у нас есть-таки будущее! Счастливое будущее есть.
А это пятно… Оно как смepть… Как червь, который поселился в яблоке и точит его изнутри. И та надежда погасла. Мне стало казаться, что всё плохо. Что скоро нам всем будет плохо. И эта клякса как подтверждение тому…
— Я сам не знаю, как так вышло, Соня! — оправдывался мужчина. — Было темно. Я вспомнил, что снял своё кольцо, когда писал Гуле ответ. И мне захотелось надеть его опять.
Стал копаться в полке, и случайно опрокинул чернильницу.
Пока вытирал всё, не заметил, как струйки потекли в полку. Для меня странно, что ты совсем ничего не спросила о нашем свадебном фото.
Роня вздохнул тяжело и продолжил:
— Оно испортилось полностью… Это вышло случайно, душа моя!
— Ах! — воскликнула Соня. — Я ещё думала, что чего-то не хватает. Ты убил меня, Роня!
Теперь Тамара поняла, что Роня и впрямь считал себя виновным. Он не заметил, что до опрокидывания чернильницы лицо Германа уже было залито.
Продолжение тут
Дорогие читатели, сейчас новые главы выходят поздно вечером (от 22 до 24 часов). Выкладывать утром пока что не имею возможности.
Об изменениях всегда предупреждаю под главой.
Также пишу о выходе новой главы в своём телеграм канале. Ссылка на него ниже.
Поздравляю вас с наступившим 2023 годом!
Желаю вам счастья и здоровья!
Спасибо, что вы со мной!