Роня нервничал, Соня была обижена вот уже две недели.
Обычно на спектакль она звала с собой мужа, а в этот раз велела остаться дома.
Тамара несколько раз пыталась сознаться в содеянном, но когда Соня уже внимательно слушала, то говорила всякие глупости.
Иван Абрамович стал настолько мнительным, что боялся сказать лишнее слово в присутствии смотрителей.
Кромка льда 38 / 37 / 1
Соня заметила, что и тексты, которые Иван писал для спектакля, стали какими-то неэмоциональными, сухими.
Но играла в них только ради друга.
Актёрская труппа так и менялась постоянно. И это не радовало. Потому что приходилось заново репетировать.
Помимо всего этого актёров теперь выбирал не сам лично Иван Абрамович, а представитель комитета по искусству. И зачастую это были люди либо далёкие от театра, либо совершенно бездарные, либо просто внедрённые с какой-то целью.
Соня раздражалась, но терпела. Она в последнее время стала очень замкнутой. Мало разговаривала. Иногда разговаривала сама с собой:
— Я актриса живая, а играю какую-то мертвeчинy. Как можно так изгадить текст? Как?
Роня, до сих пор находившийся в опале, мог влезть в разговор.
— Душа моя, всё пройдёт! Всё станет на свои места. Это просто такой виток в твоей театральной жизни!
На эти слова Соня не отвечала. Уходила из комнаты, демонстративно топнув или хлопнув чем-нибудь.
В начале осени 1939 года Иван Абрамович стал поговаривать об отъезде.
— Сонечка, — говорил он, — нам ничего не остаётся делать, как переждать всё, что происходит сейчас. Помнишь моего двоюродного брата Христиана, который приезжал, когда ты родила своего сына?
Иван задумался.
А потом продолжил:
— Нет, пожалуй, ты не могла его помнить. Но он наслышан о тебе. Собирает вырезки из газет, и я ему всегда отправляю афиши. Человек он совершенно начитанный и очень умный.
Так вот в страшные дни он покинул Польшу и перебрался в Германию. Он решил прятаться в самом ядре. Это, возможно, мудрое решение. И он зовёт меня туда. А я хочу в свою очередь позвать вас.
Но мне уже отказали четыре раза. Может быть ты, Соня, сходишь и замолвишь за нас словечко?
Соня задумалась.
— Ты думаешь, что это самое верное решение? — спросила она.
— Да… — голос Ивана Абрамовича дрожал.
— Ну за тебя я попрошу, а сама останусь здесь. Привычка, Ваня, дело такое… В мои-то годы куда-то рваться — вредно для здоровья. Да и сын мой здесь похоронен. Я без него никуда…
Соня своё обещание выполнила.
Дома нарядилась по-особенному.
Надела то самое платье, в котором ходила к Ивану Абрамовичу представлять Тамару, чёрные до локтя перчатки, белые длинноносые туфли на высоком каблуке. От сопровождения мужа отказалась.
Тот даже не знал, что Соня идёт, чтобы замолвить словечко за Ивана.
Соня была убедительна.
Он понимала, что если хвалить Ивана, то ей откажут. Она осторожно его ругала. Говорила, что старость плохо влияет на качество спектаклей. С ней соглашались.
— Я возьму театр на себя! — в порыве объяснений говорила Соня.
И с ней согласились.
Пятое прошение Ивана Абрамовича было удовлетворено.
Но Иван Абрамович резко передумал.
Он вдруг познакомился с женщиной. Соня раньше встречала её на спектаклях. Так вот Иван Абрамович, похоже, влюбился.
Она же на его ухаживания отвечать стала сразу.
Для Сони, которая всю жизнь купалась в любви двух мужчин, это событие стало сильным ударом.
— Чего ты так злишься, Соня? — успокаивал её Иван. — Я ведь всю жизнь был в тени. Ты опутала меня собой, но не подпускала. Тебе льстило то, что я у твоих ног. Но теперь мне тоже хочется любви. И я не понимаю, почему не сделал этого раньше.
Свою пассию Иван Абрамович надумал сделать актрисой. Он отдал ей все Сонины роли.
— Ноги моей больше не будет возле тебя! — кричала Соня. — Ты предал меня, Ваня!
В тот же день Соня помирилась с Роней.
Она вдруг испугалась, что стала излишне строгой и не хотела потерять ещё и мужа.
Тамара при этом продолжала играть в театре.
Её «новая» мать не запрещала. Но строго-настрого запретила даже упоминать слово «театр».
***
Мирон уходил в лес ещё четыре раза.
Пришёл ни с чем. С тоской прислушивался к ночным звукам, выбегал на улицу и во всё горло кричал:
— Отец! Отец! Отец! Что я скажу твоей любимой дочери?
Но лес молчал.
В последнюю ночь перед отъездом Мирон всех призвал молиться и попросил не оставлять дом тестя.
Настя дала обещание.
После перенесённого потрясения, Егор словно сошел с ума.
Он как будто держал на руках новорождённого сына и пел колыбельные.
Когда приходил в себя, виновато опускал голову или озирался по сторонам.
У него резко обострился слух. И вот эта неожиданно появившаяся способность мучила Настю, потому что Егор вскакивал даже от самого малейшего звука.
Настя советовала ему затыкать уши чем-то. Но Егор был агрессивен.
— Да-а-а-а, — сетовал на сложившуюся ситуацию Ярослав. — И как теперь я тебя тут оставлю?
Настя нервничала. Ярослав был прав. Он, возможно, ждал от неё подтверждающих слов, вроде: «Останься, мне без тебя будет плохо», но Настя молчала.
Ближе к лету Егору стало легче. Видя, как Настю раздражает острота его слуха, он стал спокойнее. Но постоянно вздрагивал. Настя радовалась и этому. Ведь Егор уже не кричал, не пугал их сына. Маленький Остап радовал мать. Хорошо ел, много спал.
Егор стал уходить в лес на недалёкие расстояния. Охотился. Ярослав иногда его сопровождал.
Как-то утром мужчины ушли вместе. Стояла изнуряющая июльская жара.
Настя заклеивала бумагой дверные щели, чтобы в дом не залетала мошкара.
Вдруг услышала незнакомый голос:
— Хозяева! Хозяева! Есть тут кто?
Она испугалась настолько сильно, что онемел язык. Еле шевеля им, пыталась прийти в себя.
— Хозяева! Хозяева!
Потом к кричащему присоединился ещё кто-то.
— Нам чертовски повезло! Если это заброшенный дом, то туда поместим баб и детей. А может и сами поместимся.
Кто-то настойчиво дёргал дверь.
— Ломай! А то мошкара сожрёт!
Когда дверное полотно упало прямо перед Настиными ногами, она закричала.
От неожиданности закричали и мужчины, выломавшие дверь.
Крик этот подхватили ещё несколько десятков человек.
Эти звуки услышал и Егор, хотя были довольно далеко от дома.
Он схватил Ярослава за рукав и произнёс:
— Настя в беде, там кто-то есть.
Егор отмахнулся недовольно.
— Мы ничего не добыли, ещё есть время до темноты.
— Ну и оставайся, — воскликнул Егор, — а я домой.
Между мужчинами завязалась драка.
— Я твою бабу спас, — укоризненно говорил Егору Ярослав. — Я ради неё не иду дальше. А ты… Ты ещё смеешь мне указывать? Лопоухий дyрак!
Егор невольно потрогал свои уши. Лопоухим он не был. Но под натиском Ярослава сдался.
Перестал отвечать на удары. С трудом встал, отряхнул одежду и произнёс:
— Я не вру, кричат там. Голоса разные и их много.
— Ты лучше зайца услышь… — возмутился Ярослав.
Когда крики прекратились, Настя сделала шаг назад, схватила кочергу.
Мужчины шагнули в дом. Рассматривали помещение и между собой общались:
— Да тут места много, всем хватит.
Один сделал ещё шаг.
— Не подходите! Вон из моего дома! — зашипела Настя.
Вдруг за мужчинами послышался голос:
— Разойтись!
Те расступились. Вперёд вышел невысокий молодой парень с красными пятнами на лице.
Он протянул руку и произнёс:
— Товарищ Лукьянов, комендант переселенцев. Неподалёку от вас будет строиться временное жильё. Вас хочу попросить предоставить место для женщин и детей. Уж больно худо тут нынче. Со мной сорок три человека. От вас мне необходимы данные по фамилиям. Дело в том, что на карте вашего жилища нет. Поэтому протокольчик заполню и укажу, что мы здесь не одни.
Настя испугалась и обрадовалась одновременно. Ей подумалось, что теперь она сможет назвать настоящее имя и восстановить документы. А испугалась за Ярослава.
И как предупредить мужчин, не знала. И как поступить теперь, тоже не понимала.
Вдруг её охватила паника. Кочерга как-то выскользнула из рук, ноги подкосились.
Товарищ Лукьянов в одно мгновение оказался рядом. Успел схватить её до падения.
Откуда-то издалека Настя слышала, как кричит её сын и как кричит сам Лукьянов:
— К ребёнку подойдите, к ребёнку!
Когда Настя очнулась, почувствовала, что в комнате очень душно. Рядом с ней сидел Лукьянов и молоденькая женщина с двумя детьми на руках: годовалый малыш сидел на коленке, а Настин сын спокойно посапывал на плече.
Продолжение тут