***
Жизнь среди поселенцев, несомненно, нравилась Ивану Ивановичу.
Он чувствовал себя главнее Лукьянова.
Да он и был таким на самом деле. Даже сам Лукьянов приходил и советовался по многим вопросам.
Дети называли Ивана Ивановича дедом, взрослые отцом.
Он не был против. Он чувствовал себя нужным, важным.
План по срубам перевыполнять не стали.
Поначалу Лукьянов рвал и метал. Он хотел выделиться, чтобы его зауважали.
"Кромка льда" 51 / 50 / 1
Но после разговора с Иваном притих.
Старик говорил:
— Мы можем сделать их в два раза больше. А зачем? Чтобы тебе дали такие планы, при выполнении которых люди станут дохнуть от усталости?
А ведь не отстанут. А потом лишат тебя всех премий. Ты станешь чувствовать себя ничтожеством. Потом будешь пить, не сможешь остановиться и всё…
Над могилой Илья Ильича всплакнут бабы, снимут шапки мужики и пойдут рубить лес. А рубить они будут вдвое больше.
А потом придут домой и от усталости тоже выпьют. И сдохнут, как и ты… Не надорвись, Илья Ильич. Не пытайся кому-то что-то доказать. Тебя уважают за заботу. Так не стань злодеем.
Посёлок, отстроенный переселенцами, не давал покоя правящей верхушке.
Построенная без разрешения баня тут же стала предметом проверок.
Опрашивали каждого, изъяли документы Лукьянова. Всё оказалось чистым. Не было ничего в действиях поселенцев, что было бы против закона.
На собраниях особо рьяные активисты песочили Илью, мол, живут осуждённые в условиях царских. Бани принимают, зарплаты получают, жрут досыта, от болезней не умирают.
Другим комендантам посёлок был поперёк горла.
Однажды Лукьянов не выдержал и попросил слово.
— Товарищи, — начал он, — план по переселению людей с антисоветским настроем считаю выполненным со своей стороны. Люди живут не в хоромах, в обычных таёжных срубах.
Кто-то в зале засмеялся и выкрикнул:
— В срубах? Я в бараке живу с четырьмя детьми, женой и старшей её дочкой от первого мужа. Нам пройти нельзя мимо друг друга, чтобы не задеть. А твои в срубах!
— Попрошу выслушать! — прикрикнул председатель собрания. — За выкрики во время выступления нарушители будут удалены. Будет блок с вопросами, тогда и горланьте.
— Чтобы жить в срубах, люди пашут с утра до вечера. Считаю их работу достойной. У меня нет пьяниц, нет тайных сборищ. Все настроены на служение Советскому Союзу. Я могу за каждого поручиться, — продолжал Илья.
— Это верно, — вмешался председатель. — План по срубам выполнен. Советская агитация присутствует. Нарушений не замечено. Берите пример, товарищи.
А насчёт баньки мы решили так: по воскресеньям закрываешь её для своих переселенцев. Обрабатываешь хлоркой и ждёшь гостей. Верхи будут приезжать после полудня.
Обеспечение полностью на них. Ты, Илья Ильич, об их жратве не думай. Всё своё привезут. Ты, главное, место подготовь.
Первые «верхи» приехали в середине июня. Гуляли до утра, орали песни. Стучались в двери к поселенцам и просили самoгон.
Лукьянов строго-настрого запретил делиться.
Опьяневшие мужики вели себя распущенно. Грозили расправой, говорили, что одна спичка уничтожит весь посёлок.
Не зря говорили. Изрядно приняв на душу, пожгли баню. Высыпались оттуда гурьбой.
Да вот только не все…
На следующий день приехали криминалисты и комиссия.
Опрашивали, записывали, опрашивали.
Лукьянов был чернее тучи.
— Это что получается, Илья Ильич? Кто-то поджёг баню с желанием уничтожить партийных работников. За троих погибших кто в ответе? Ты?!
Лукьянов сидел с опущенной головой.
— Ты жoпу за них рвёшь! На кой они тебе сдались?!
— Не поджигали мои, — оправдывал людей Илья, — клянусь!
Старший товарищ лишь посмеялся.
— Да кто тебе поверит? Нам нужно отчёт писать. Планы выполнять. Троих выбери сам. Тебе виднее.
— Никого не отдам, — прошептал Лукьянов. — Все как родные стали. Пусть живут. Пишите, что поджёг я.
— Дyрак ты, Илья! Тебе ещё жить и жить… А ты… Они о тебе и не вспомнят даже. Пиши… Сам напросился.
Лукьянов долго писал. Старший товарищ не читая расписался. Собрал бумаги и уехал.
На следующий день Илье привезли из района повестку. В ней было написано время и место прибытия для допроса: 23 июня 1941 года, райотдел милиции, кабинет 7.
С семьёй Насти прощался долго. Пили чай, потом покрепче с Ярославом и Иваном Ивановичем.
Остался у них ночевать. В субботу 21 июня вызвался копать огород вместе с Ярославом.
Наработались от души.
Оба разлеглись у крыльца, смотрели в летнее таёжное небо, отмахивались от назойливых мошек.
— Вот бы сейчас домой… — прошептал Ярослав. — К мамке под крыло, к бабке на печь. Ныть, что хочешь молока. А ртов одиннадцать. А корова одна и та чахлая. А молоко ещё на продажу.
Бабка наливает все по кружке. Кружка одна. Все пьют быстро, жадно. Я последний… Возраст младше всех. Мне достаются остатки. Иногда больше, иногда меньше.
Я забираюсь на печь и цежу молоко сквозь зубы. Страшнее тюрьмы для меня — разлитое на пол молоко. Я лакал его прямо с пылью. Облизывал половицу, а бабка хлестала по спине веником.
На следующий день меня наказали. Все пили, а я нет. А ещё через день не пил никто… Корова умерла. Знаешь, Илья, я бы сейчас с радостью молочка навернул. Взял бы большую кружку и пил, пил, а оно бы не кончалось. Ну, ей-богу, хочу и всё… Нет сил просто.
— Так ты вольный, пойди в райцентр, купи, — произнёс Илья Ильич.
— Так покупал… Всё не то.
23 июня Илья Ильич со всеми попрощался. Велел присмотреться к новому коменданту и не лезть на рожон.
— Будьте и оставайтесь людьми, — сказал он на прощание.
В райцентре пришёл в нужное место.
Долго стоял в коридоре, потом присел. Высокие чины бегали мимо него с ошарашенными глазами.
Илья уже устал ждать, постучался в кабинет к следователю.
Тот заорал:
— Просил же собраться через час!
Он сидел за столом. Его было едва видно за высокими кипами бумаг.
— Фамилия? — спросил мужчина недовольно.
— Лукьянов.
Следователь быстро пробежался по списку.
— Нет такого, — проворчал он. — Пропуск выпиши, внесут.
— Да я же на допрос! Какой пропуск? — удивился Илья Ильич.
— Да какой к чёрту допрос?! — взвизгнул мужик.
Он наклонил голову и его уже не было видно за бумагами.
Он вдруг очень быстро оказался рядом с Ильёй.
— Какой к чёрту допрос? Война! Война!
Лукьянов попятился назад.
— Пойдёшь добровольцем — искупишь вину, — пробормотал следователь.
Потом замолчал.
Когда Лукьянов выходил на улицу, услышал громкое:
— Все ко мне! Совещание! Совещание! Присутствие строго по списку.
Илья не понимал, что происходит.
Смотрел на чистое июньское небо. Откуда-то издалека было слышно двухголосье: кто-то напевал детскую песенку. Напевали заунывно. Настолько грустно, что хотелось вынуть сердце.
В магазине о войне никто не знал.
Покупатели обсуждали предстоящие посадки, урожай озимых, сплетничали.
Любаня, уже знавшая Лукьянова, подошла к нему и с улыбкой спросила:
— Как там дед? Живой? Давненько не захаживал.
— Живой, — кивнул Илья.
— Ну привет ему от меня. Пусть заходит. Скажи, что я для него кое-что отложила. Ему понравится.
Лукьянов кивнул.
Задумчиво смотрел в одну точку.
— Ты чего? Случилось что-то? — голос Любы переменился с радостного на встревоженный.
— А ты не знаешь? — удивился Илья.
— Чего не знаю? — Люба пожимала плечами.
— Война…
— Где?
Лукьянов вдруг понял, что и сам ничего не знает. Поругал себя. Думал, что сболтнул лишнего. Мало ли чем следователь мог напугать.
— Да нигде, — махнул рукой Илья и вышел из магазина.
Райцентр жил обычной жизнью.
Летнее небо голубело и было таким бездонным, словно безбрежное море… Море, которое Лукьянов видел лишь однажды в своей жизни.
Это море вдруг поглотило его и понесло по своим волнам.
— Война! Война! — доносилось до него откуда-то издалека.
Но небо было сильнее. Оно не отпускало, хватало за плечи, голову и сжимало изо всех сил.
— Война! Война!
Продолжение тут
Дорогие читатели, многие интересуются сроками окончания романа.
Отвечаю: половина пройдена. Осталось не так уж и много.
Всем желаю прекрасных выходных.
Любите друг друга, прощайте, если это возможно, пишите тем, кто ждёт.
Обнимайте своих детей, родителей, вторых половинок. Молитесь за тех, кому нужна ваша молитва.
Всем желаю добра и благополучия!
Вы все — мои гигантские крылья! Спасибо, что вы есть у меня!