Рассказы | Мартин Арден

Посвящается всем осознанным, проработанным, практикующим, медитирующим, просветлённым, духовно растущим, мантры поющим и прочим саморазвивающимся. Иван проснулся от звука будильника — резкого, как удар молотка по стеклу. За окном его маленькой квартиры на окраине мегаполиса уже гудели машины, где-то вдалеке выла сирена, а сосед сверху снова включил дрель. Утро в городе всегда начиналось так — шумно, суетливо, будто кто-то невидимый дёргал за ниточки, заставляя всех бежать по кругу. Иван потянулся, сел на краю кровати и привычно закрыл глаза...

— Генри, — начала леди Элизабет, нарезая мясо с такой точностью, будто это был враг, — я говорила с графом Лэнсфордом. Их сын, Эдмунд, подойдёт для Аделаиды. Лето в Уорвик-Холле пахло старым деревом, свежескошенной травой и лёгкой дымкой от каминов, которые топили даже в июле, чтобы прогнать сырость из каменных стен. Аделаида сидела на широком подоконнике библиотеки, прижав колени к груди, и водила углём по пожелтевшей бумаге. Её тонкие пальцы, испачканные чёрным, выводили линии морды лошади — той самой гнедой кобылы, что паслась у восточного крыла поместья...

— Ты... ты он? — голос дрожал, но юноша кивнул. — Я — то, что могло быть, — сказал он. — Часы дают шанс. Хочешь его взять? Ольга переступила порог лавки, стряхивая с зонта капли осеннего дождя. В углу, среди пыльных статуэток и треснувших фарфоровых чашек, лежала её новая находка — настенные часы, купленные утром у странного старика на распутье. Деревянные, с потемневшей от времени резьбой, они казались живыми: на корпусе проступало лицо — спящее, с закрытыми глазами, будто вырезанное чьей-то дрожащей рукой...

— Ты должен на ней жениться! — голос Екатерины Валерьевны ударил, как молоток по наковальне. — Через месяц свадьба, приведи себя в порядок. Егор Лаптин сидел на диване в своей просторной гостиной, лениво перебирая струны гитары. За окном мартовский вечер рисовал серые тени на мокром асфальте, а в комнате было тепло и уютно. Большая четырёхкомнатная квартира, доставшаяся ему от родителей, дышала свободой и спокойствием. Здесь всё было его: от старого винилового проигрывателя в углу до потёртого ковра, который он так и не собрался заменить...

— Вы оба — как два монаха на пенсии. Один философствует, другая спасает мир. Но я вас люблю, черт возьми. Сен-Тропе просыпался в мягком утреннем свете, который лился с небес, словно жидкое золото. Узкие улочки, вымощенные старым камнем, ещё хранили прохладу ночи, а солёный ветер с моря доносил запах йода и свободы. Натали стояла у входа в свой новый магазин — "Chez Natalie", как гласила простая деревянная вывеска, вырезанная местным мастером. Ей было 53, но годы не согнули её: длинные тёмные волосы струились по плечам, свободная льняная рубашка и широкие брюки подчёркивали её уверенность...

— И ты что, реально у неё на ночь остался?! — воскликнул Макс, чуть не пролив свой энергетик на пол. — Братан, ну ты мужик! А дальше что было? первая часть Студия Эдварда Моррисона была похожа на хаотичный натюрморт, где краски, холсты и старые кисти сплелись в единое полотно его жизни. Свет лился через мансардное окно, отражаясь от потёртого деревянного пола, покрытого пятнами акрила. В стороне на мольберте стоял портрет соседской кошки — тот самый, с которого всё началось, — с усами, выписанными с такой тщательностью, что они казались живыми...

— Уколоть — это бонус, — сказала она, приподняв бровь. — Я пришла с предложением. Ты ведь не выбросил те бумажки, которые мы так мило утащили у Вельского? Часть первая Офис Виктора Редина, хотя, скорее сказать – контора, по-прежнему пах старой бумагой и свежесваренным кофе — смесь, которая стала его убежищем за последние десять лет. Узкая комната с потёртым деревянным столом, стопками пожелтевших газет и единственным окном, выходящим на серую улицу мегаполиса, была далека от блеска особняка Вельского...

— А я думал, ты слишком занята плетением интриг в этом зверинце, чтобы заметить моё скромное присутствие, — ответил он, оглядывая зал. — Но да, я здесь. Даже надел чистую рубашку — ради тебя, конечно. Особняк Вельского сиял, как новогодняя ёлка — свет лился из окон, отражался в бокалах, дробился в бриллиантах на шеях и запонках. Играла какая-то еле уловимая фоновая музыка, что-то струнное, изысканное, и при этом не напрягающая, под стать этому шикарному, неторопливому вечеру, где звон хрусталя сменялся гудением голосов и шуршанием платьев...

— Ох, как поэтично! Представляю, как ваши «абстрактные формы» страдали от попыток найти рамку в галерее. Но скажите, почему все молодые художники сегодня так боятся просто красиво рисовать? Величественный зал отеля «Марбл-Хаус» сиял хрусталем и золотом, словно специально создан для того, чтобы ослеплять своих гостей. Стены украшали картины в тяжёлых рамах, а высокие окна открывали вид на городские огни, мерцающие в вечерней темноте. Гул голосов смешивался с мягкими аккордами струнного квартета, создавая атмосферу утончённости и элегантности...

И первая строчка гласила: «Прости, что не сказала тебе правду. Я никогда не была жива, Алиса». Поезд заскрежетал, вагон задрожал, и за окном замелькали сотни лиц, которые она не могла вспомнить, но знала, что они её ждут. Ветер срывал листья с кленов и швырял их в лицо Алисе, будто пытаясь остановить. Она сжала в кармане пальто сложенный вчетверо лист — единственное, что осталось от матери после её исчезновения три года назад. Письмо. Точнее, то, что от него осталось: пустая страница с едва уловимым запахом лаванды, который теперь, кажется, растворялся с каждой секундой...

— А если я не хочу быть юристом? — слова вырвались неожиданно, тихо, почти шёпотом, но в кухне они прозвучали как гром. Утро в доме было тихим, как натянутая струна перед неизбежным разрывом. Сквозь плотные шторы пробивались тонкие лучи солнца, освещая гостиную, где всё дышало строгой упорядоченностью: книжные полки с юридическими справочниками, дипломы в рамках на стене, стеклянный стол, на котором не было ни одного пятнышка. Это был дом Анны и Сергея — успешных юристов, чья жизнь казалась выверенной до миллиметра, как хорошо подготовленный судебный иск...

— Мария! — голос Анны дрожал. — Что это? — Мой новый шедевр, — художница даже не оторвалась от холста. — "Тёмная материя". Ещё не готово. Пролог: Две стороны одной квартиры На окраине города, в скромной квартире на третьем этаже старого дома, жили две женщины, чьи миры казались параллельными вселенными. Анна и Мария — порядок и хаос, дисциплина и свобода, день и ночь. Их пути пересеклись случайно, через общего знакомого, который, видимо, решил, что противоположности притягиваются. Они сняли эту квартиру вместе, чтобы сэкономить, но скоро стало ясно: ужиться под одной крышей будет испытанием...