Мандаринка

Солнечный зайчик играл на краю суповой тарелки, которую Лариса Петровна поставила перед сыном. Ритуал воскресного обеда был священнодействием. Аромат борща, в который она, как всегда, положила ложку сметаны и посыпала свежим укропом, был запахом её любви, её стабильности, ее жизни. — Садись, родной, пока горячий, — её голос был теплым, как этот борщ. Антон улыбнулся, но взгляд его на секунду скользнул в сторону смартфона. Всего на секунду, но Лариса Петровна поймала этот взгляд. И пронзилась холодком...

Дождь стучал в окно, вычерчивая на стекле извилистые тропы. Оля смотрела, как одна капля догоняет другую, сливается с ней и бежит дальше. Почти как метафора, подумала она с горькой усмешкой. Прошло три месяца. Три месяца с того дня, когда ее жизнь разделилась на до и после, а потом склеилась в причудливую, хрупкую конструкцию, которую никто, кроме нее и Алексея, не хотел признавать. Измена была нелепой, нетрезвой, одноразовой. На корпоративе. С коллегой, которая уже через неделю уволилась. Алексей пришел домой сам, с глазами волка, загнанного в капкан, и всё выложил на чистоту...

Все началось с идеи, которая казалась гениальной. У моего парня, Алексея, всегда была страсть к кофе, а у меня — к дизайну. Мы решили объединить усилия и создать собственную линейку ароматизированного зернового кофе с авторским дизайном упаковки. «Coffee & Soul» — так мы назвали наш стартап. Мы горели своей идеей. Я разрабатывала логотип и дизайн упаковки по ночам, после основной работы. Леша днем и ночью изучал и пробовал новую обжарку, изучая тонкости профилей. Мы вложили в это все: мои сбережения, скопленные на черный день, его деньги, отложенные на машину...

Анна впервые зашла к соседке Марфе Семёновне со связкой баночек: грибочки, соленые огурчики. «Я вас часто в окно вижу, вы одна, наверное?» — сказала она с теплой улыбкой. Так все и началось. Марфа Семёновна, сухая, с птичьими чертами лица и цепкими глазами, приняла дар как должное, но в глазах вспыхнул огонёк — интерес охотника, нашедшего дичь. Анна же видела только благодарность. Ей, успешному бухгалтеру, матери двоих почти взрослых детей, не хватало именно этого — бескорыстной, тихой доброты. В семье свои бури, а здесь — благодарная душа...

Дождь стучал по окну монотонным маршем, когда я обновила страницу. Цифры сперва не сложились в картинку. Просто набор символов. Я потянулась за чашкой, сделала глоток остывшего кофе и поперхнулась. Сердце заколотилось, как сумасшедший дятел в грудной клетке. Я перепроверила билет. Еще раз. Еще. Тридцать семь миллионов четыреста двадцать тысяч рублей. Звук с кухни — звон вилки о тарелку, голос мужа, что-то спрашивающий у меня — долетел будто через толщу воды. Я автоматически крикнула: «Сейчас!» — и зажала ладонью рот, чтобы не засмеяться истерически...

Надя стояла на пороге квартиры подруги, сжимая в руках ключи. Два месяца командировки показались вечностью. Сердце бешено колотилось в предвкушении встречи с семилетней Алисой. «Мамочка!» — звонкий крик раздался из гостиной, и Надя распахнула объятия. Но девочка пробежала мимо нее и вцепилась в руку Ирины. — Мама Ира, смотри, какой я домик из Lego построила! Воздух застыл в легких Надежды. Слово «мама», обращенное к другой женщине, повисло в воздухе острым лезвием. — Катя, я здесь, — тихо сказала Надя...

Мы кричали так, что, казалось, стекла в серванте — том самом, подаренном моей матерью, задрожат и лопнут. Не помню, о чем мы спорили. О деньгах? О его вечной работе? О моем вечном одиночестве? Все причины давно сплелись в один плотный, колючий клубок, который мы в ярости швыряли друг в друга. Когда в изможденной гортани сел хрип, он, бледный, с трясущимися руками, произнес ледяным тоном: — Хочешь развода? Давай. Оформим завтра. И я, чувствуя, как сердце превращается в осколок льда, так же холодно ответила: — Боюсь, на это у тебя не хватит времени из-за твоих встреч...

— Понимаешь, он другой. Он меня видит. А с Витей мы, кажется, друг друга разглядели до дыр, — закончила Полина, делая глоток латте и оставляя на чашке след помады. Алый, как сигнал тревоги. Я смотрела на эту помаду и думала о Вите. О том, как он три недели назад возился у нас на кухне, ремонтируя сломавшуюся духовку, а я резала для него салат. «Лен, Полинка вечно на диетах, я тут как поросенок отъедаюсь», — смеялся он, и в уголках его глаз собирались лучики морщин. Хорошие, честные морщины. Он привез мне тогда из командировки баночку дорогого кофе...

Мой кабинет на 24-м этаже с панорамным видом на город был моей крепостью. Здесь я, Алиса Воронцова, была не тем серым мышонком из далекого прошлого, а владелицей успешного HR-агентства. Я научилась ценить эту высоту — она надежно отдаляла меня от тех, кто когда-то смотрел на меня свысока. Моя помощница, войдя, выглядела смущенной. — Алиса Сергеевна, к вам без записи... Елена Гордеева. Говорит, вы вместе учились. Воздух застыл. Гордеева. Девичья фамилия той, чье имя стало в моей жизни синонимом унижения — Зверева...

Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задребезжала хрустальная вазочка — подарок дочери на прошлый юбилей. Я не вздрогнула. Просто медленно выдохнула, глядя на алую полоску заката за окном. Словно кто-то разрезал небо, и теперь оттуда сочится тишина. — Мама, ты в своем уме? — голос сына, обычно бархатный и уверенный, сорвался на визгливый фальцет. — На няню? На какую-то Марьяну? Это же просто домработница! Рядом, стиснув дизайнерскую сумочку так, будто хотела ее задушить, стояла моя дочь. Ее лицо, такое милое с детства, сейчас было искажено холодной, расчетливой яростью...

Дождь стучал в окно ритмично и навязчиво, как секундная стрелка огромных часов, отсчитывающих время бессонницы. Алла Петровна поправила плед на коленях, но холодок внутри не исчезал. Он жил там, в глубине грудной клетки, с того самого дня, когда ее Лиза хлопнула дверью со словами: «Ты никогда не поймешь, что такое любовь!» Пять лет формальных чаепитий по большим праздникам, где дочь сидела напротив, утонченная, холодная, как мраморная статуя. Они обменивались дежурными фразами о погоде, работе. Игоря, мужа Лизы, Алла Петровна на этих встречах старалась не замечать, словно он был пустым местом...

Меня зовут Сергей, и моя смена 31 декабря — это отдельная реальность. Я вожу тех, кто опоздал на поезд, сбежал со скучного застолья или, наоборот, мчится на самое важное свидание в году. Я — последняя инстанция перед чудом. А в эту ночь чудо село в мою машину в 23:45. Он сел сдувшимся, как проколотый воздушный шар. Запахло нафталином и ванилью. — На Гагарина, 15, — сказал он глухо и уткнулся лицом в рыхлую белую бороду. — Едете дарить новогоднее чудо? — спросил я для пустого разговора, начиная поездку...