Соседние реальности

Весь день пятого января Антон провёл в странном, подвешенном состоянии. Казалось, сама комната-лес затаила дыхание, наблюдая за его метаниями. Он открывал шкафы, ящики, смотрел на предметы, которые собирал годами. Коллекция миниатюрных деревянных животных, вырезанных мастером с Урала. Дорогой швейцарский хронограф, подарок за закрытие большого проекта. Даже папка с акциями — всё это было ценно, но при одной мысли положить это на лесной пень сердце не сжималось. Была досада, было жаль потраченных денег, но не боль потери...

Кристалл в его ладони жил собственной, замедленной жизнью. Свет в нём пульсировал в такт биению сердца Антона, но с опозданием на полтакта — будто эхо, пришедшее из далёкого ущелья. И с каждым мерцанием комната-лес отвечала: мох на стенах чуть серел или зеленел, ветви молодых деревьев качались в такт невидимому ветру. Он сидел на корточках перед распиленным пнём, не в силах отвести взгляд от камня, когда воздух перед ним сгустился. Не в одном месте, а повсюду, будто сама атмосфера решила обрести форму...

Пила визжала, вгрызаясь в нарядный ствол, и этот звук резал душу больнее, чем металл — дерево. Антон чувствовал себя палачом. Каждый опилок, падающий на пол, усыпанный теперь хвоей и мхом, был обвинением. Он пилил не сухую древесину, а плоть, которая ещё пару дней назад была живым существом, хранителем целого мира. Запах праздника сменился едким ароматом смолы, смешанной с чем-то горьким, почти кровяным. «Это всего лишь дерево», — твердил он себе сквозь стиснутые зубы, но тело не верило. Ладони потели, спина покрылась ледяным потом...

Антон не сразу заметил её. Сначала ему показалось, что это игра света и тени — странный изгиб мха на стволе главной ели чуть темнее и сложнее, чем остальные узоры. Но затем этот изгиб обрёл глубину, очертания. И движение. Она отделилась от дерева беззвучно, как пар, поднимающийся от тёплой земли на морозе. Её форма колебалась, то уплотняясь до почти человеческих контуров, то растворяясь в древесной фактуре стены. В полумраке комнаты-леса её фигура светилась тусклым, внутренним светом, как гниющая древесина, пронизанная мицелием...

Проснувшись утром 31 декабря, Антон первым делом почувствовал холод. Не привычную утреннюю свежесть, а пронизывающий, влажный холод, как в погребе или в глубокой лесной чащобе. Он потянулся к одеялу, но оно было сырым на ощупь. Он открыл глаза. Потолок над кроватью был усеян тёмными, мокрыми пятнами. Не от протечки — они были неправильной формы, ветвистой, словно под ним не штукатурка, а крона огромного дерева. Антон резко сел, и дыхание его превратилось в облако пара. Он вышел из спальни в коридор...