Мемуары Госпожи

Я не люблю людей. Эта мысль — не мрачное кредо, а результат тысяч микроскопических наблюдений, подобных сегодняшнему. Я не общаюсь не из-за мизантропии, а из-за гигиены. Потому что каждый неотфильтрованный контакт несет риск заражения чужим хаосом, неуважением и, что хуже всего, инфантильным желанием играть в игры, правила которых я не устанавливала. Для меня это то же самое, как сесть в песочницу лепить куличики. С ребенком — сяду и полеплю. А от взрослых детей (кому от 30) меня просто откровенно тошнит. Мамки детей рожают, а взрослеть им не помогают. Мне пишет человек. Не фейк. Для меня это критично. Фейк — это таракан в цифровом пространстве, ползающий анонимной тенью, и его я просто давяще игнорирую. Мне написал аккаунт с именем, лицом, историей. Это уже первый минимальный акт уважения — готовность быть идентифицированным, нести ответственность за свои слова. Соответственно, и я проявляю базовое уважение: отвечаю на приветствие. «Привет» на «привет». Чистая, стерильная вежливость. Граница открыта для нейтрального прохода. И вот здесь происходит первый, решающий сбой. Вместо того чтобы представиться, начать диалог, задать вопрос или хотя бы продолжить нейтрально, он пишет: «Только пообещай честно». Давайте разберем этот паттерн, этот психологический микровзрыв, по косточкам. Это не фраза. Это — многослойное нарушение. Нарушение ритуала и присвоение власти. Здравствуй-здравствуй — это протокол взаимного признания существования. Фраза «пообещай честно» — это внезапный скачок в иное измерение. Это переход от горизонтального («мы оба здесь») к вертикальному («я ставлю тебе условие»). Он даже не представился, не установил контекст, не дал мне ничего, кроме приветствия, а уже требует обещания. Он присваивает себе право диктовать мне, как мне себя вести в предстоящем диалоге, о котором я ещё даже не знаю. Это жест мелкого тирана, который пытается установить контроль с первой же реплики после открытия ворот. Презумпция виновности и обвинение в лжи. Самая ядовитая часть. Он не говорит: «Давай будем честны» (предложение о взаимном договоре). Он говорит: «Ты пообещай МНЕ честно». В этой конструкции я изначально позиционируюсь как потенциальная лгунья, которую нужно обезвредить предварительным обещанием. Он, еще ничего не зная обо мне, уже выносит скрытый вердикт: «Ты, женщина, скорее всего, будешь врать. Поэтому я, как страж истины, вынужден тебя обезопасить себя от твоей же природы». Это чудовищное неуважение. Он вменяет мне грех, которого я не совершала, и заставляет меня оправдываться за него еще до начала разговора. Провокация на оправдание и эмоциональный вымогатель. Чего он хотел добиться? Подсознательно или сознательно, он хотел вызвать у меня одну из двух реакций: Детское смущение и покорность: «А-а… Конечно, я буду честна! Честно-честно!» — и вот я уже не равный участник, а провинившийся ребёнок, дающий зарок строгому дяде. Агрессивную защиту: «Да как ты смеешь сомневаться?!» — что втянуло бы меня в эмоциональную перепалку, отдало бы ему энергию моего гнева и подтвердило бы его значимость (он меня «задел»). Инфантилизм и слияние границ. Это мышление ребенка, который видит мир как продолжение своих потребностей. «Мне нужно, чтобы ты была честна (потому что я боюсь обмана / хочу всё контролировать). Значит, ты должна мне это пообещать». Он не видит во мне отдельного человека с собственными правилами, достоинством и правом решать, на каких условиях вести диалог. Он видит функцию, которую нужно настроить под свои нужды. Его интеллект и эмоциональный возраст застряли на уровне того, кто не понимает, что у другого есть внутренний мир, автономный от его страхов. Именно поэтому я не хочу общаться с такими «противными». Противно не его намерение. Противен способ. Способ, который с первого шага демонстрирует неуважение, презумпцию виновности, жажду контроля и полное отсутствие чувства границ. Мой ответ «привет» был актом уважения к человеку в дверях. Его ответ «пообещай честно» был актом попытки надеть на меня наручники еще в прихожей. С такими не разговаривают. Их диагностируют.