Мадам Интрига

Звонок раздался в семь утра. Виктория не успела налить кофе — посмотрела на экран, нажала зелёную кнопку. — Виточка, не лезь, я сама с похоронами разберусь! — повысила голос свекровь. — И в квартиру не приезжай, я там всё закрыла. Сорок дней — это семейное, понимаешь? Семейное. — Понимаю, Лариса Петровна. — Вот и хорошо. И документы Серёжины не трогай, я их в сейф убрала. Мне адвокат сказал — нельзя до полугода. — Хорошо. — И позвонишь — предупреди заранее. — Хорошо. Виктория положила телефон на стол экраном вниз...

— Эту кухню я выбирала сама, а ты тут вообще никто! — Тамара Витальевна стояла посреди гостиной, прижимая к груди договор поставки, как ребёнка. — Гарнитур мой! Чек на меня! И вообще — это квартира Серёжи, тут всё его и моё, а ты так, временно! Лариса стояла у окна. Не повернулась. В руке — чашка остывшего чая. На столе — открытый ноутбук с выпиской из ЕГРН. — Тамара Витальевна, кухню оплатили мы с Сергеем. Пополам. — А чек на меня! Я ходила! Я выбирала! Я договаривалась со скидкой! Сергей сидел на диване, опустив голову...

— Олежек твою долю мне переписал ещё в прошлом году, Виточка. Так что ты теперь у меня в гостях живёшь. По-родственному. Пока. Тамара Степановна намазывала тост маслом ровными движениями, как будто это была обычная фраза. Про погоду. Про сахар в кофе. Виктория поставила чашку. Не дрогнула. Посмотрела на свекровь поверх края — спокойно, без вопросов. — На какой даты документ, Тамара Степановна? — А ты не помнишь, что ли? — свекровь рассмеялась коротко, неприятно. — Восьмого августа двадцать четвёртого...

Я разжала пальцы. Маленький пузырёк покатился по ковру и замер у ножки кресла. На этикетке — знакомое название. Антикоагулянт. Прямого действия. Дозировка в пять раз выше терапевтической. — Чужое горе, Раиса Матвеевна, закончилось, когда вы влезли в мою аптеку. Она не обернулась. Только спина напряглась — прямая, как шомпол, спина женщины, которая двадцать лет командовала кафедрой, мужем и сыном. Женщины, привыкшей, что её слово — последнее. — Ты аптекарь, — бросила она через плечо...

Она не знала, что на столе уже лежит договор ренты. Чай был обжигающий. Кира поставила чашку на блюдце, стараясь не расплескать. Руки дрожали после улицы — с мороза, с автобуса, от усталости. Дочь смотрела на неё через стол и улыбалась. Вежливо. Как посторонней. — Марин, я не понимаю, — Кира говорила тихо, почти шёпотом. — Мы же договаривались. Ты сказала: поживи у нас, восстановишься после больницы. — Мам, ну какая ты мне мам? — Марина повела плечом, взяла ложечку, размешала сахар. — Ты меня не рожала...

Я сняла наушники. В кухне пахло пережаренным луком и старыми обидами. Свекровь — Нина Павловна — стояла у плиты, помешивая что-то в чугунной сковороде. Ей было шестьдесят два. Она носила халат с выцветшими розами и считала, что этот халат даёт ей право лезть в чужую постель. — Слышишь, я с тобой разговариваю? — Она повернулась. Ложка замерла в воздухе. — Ты бы хоть улыбнулась, что ли. Вечно с кислой миной. — У меня температура, Нина Павловна. — А у меня давление. И что теперь? — Она вернулась к плите...

— Бумаги подписаны, Верочка, выметайся! — Людмила Борисовна поставила чайник на плиту так, будто ставила точку. — Павел сам мне всё переписал. Из любви. Сын — матери. Это, знаешь, такое чувство, тебе не понять. Я молчала. — Что молчишь? Адвоката хочешь нанимать? Не поможет, девочка моя. У меня нотариус. Договор дарения. Печати. Всё чисто, как стёклышко. — Чисто, — повторила я. — Так что ищи себе угол. Месяц даю. Из уважения. К Паше. Антон сидел за столом, грыз красное яблоко и смотрел в телефон...

Тамара Петровна стояла в дверях своей квартиры, перекрывая проход всем телом. За её спиной, в глубине коридора, мелькнула детская пижама с ракетами. Я успела поймать только взгляд — испуганный, непонимающий. Потом дверь спальни захлопнули. — Тамара Петровна, отойдите. Я заберу сына. — Какого сына? — она почти смеялась. — Ты его бросила! Уехала на свою работу, оставила! Полгода! Я кормила, я лечила, я ночами не спала! — Я была в командировке. Мы договаривались. — Договаривались? — она повысила голос так, что в подъезде хлопнула чья-то дверь...

— Лиза, ты опять не выпила свой чай? — Тамара Степановна стояла в дверях кухни с подносом. Большая фарфоровая кружка с её любимыми пионами. — Я же специально для тебя заварила. С ромашкой, с мятой. Нервы успокаивает. Я подняла глаза от ноутбука. Семь часов вечера. На столе — отчёт по приёмке партии лекарств, который я должна сдать к утру. — Спасибо, Тамара Степановна. Я попозже. — Какое «попозже». Остынет. Ты же знаешь, я для тебя стараюсь. Она поставила кружку прямо на мои бумаги. Кружок остался на договоре поставки...

— Ваша честь, моя доверительница вынуждена констатировать: бывшая невестка систематически создаёт условия, угрожающие психическому здоровью ребёнка, — адвокат в светло-сером костюме говорил ровно, почти убаюкивающе. — Мы располагаем заключениями, фотографиями, свидетельскими показаниями. Прошу приобщить. Папка легла на стол судьи мягко, как кошка на колени. Я сидела на скамье ответчика и смотрела в одну точку — на латунную табличку «Судья Ковальчук Л.А.». Буква «Л» была чуть кривовата, видимо, мастер торопился...

— В этой квартире не должно быть секретов от семьи! — Тамара Петровна стояла посреди кухни, прижимая к груди керамическую кружку, как щит. — Мы одна семья, Лена. Одна! А ты что-то прячешь, я же вижу. — Что именно я прячу, Тамара Петровна? — А вот это ты мне скажи. Ты три недели какая-то другая. Молчишь. На звонки мои отвечаешь через раз. Серёжа жалуется, что ты с ним почти не разговариваешь. Я налила себе воды из фильтра. Медленно. Стакан был холодный, запотел сразу. — Серёжа вам жалуется? — Я мать...

— Зачем вам эта квартира? — Алина Борисовна поставила чашку на стол с таким звуком, будто подписала приговор. — Вы же временные. Игорь сам говорил: пока не найдёт своё жильё. Это наша семейная собственность. Я не ответила сразу. Налила себе воды из графина. Медленно. Стакан был холодный, запотевший — за окном стоял август, душный и злой. Игорь сидел напротив матери и смотрел в скатерть. Он умел так смотреть — в никуда, чтобы не выбирать сторону. — Я слышу вас, — сказала я. — И что? — Ничего. Пока ничего...