Рассказы от Юли. Лубок.

Коридор пах хлоркой и страхом. Под потолком гудела лампа, одна, дешёвая, и от этого гудения у людей в белых халатах темнело в глазах. Они стояли вдоль стены — семь человек, профессура, светила, кандидаты и доктора наук, — и ни один не мог пошевелиться. Главврач Носов прижался лопатками к холодной плитке так, словно пытался вдавиться в неё и исчезнуть. У него окаменели плечи. У молодого ординатора Кравцова открылся рот, и он забыл его закрыть. По коридору шла девочка. Шесть лет, худенькая, в розовой пижамке с медведями...

Третья лавка стояла у самой стены, под жёлтой лампой, что мигала каждые несколько секунд, будто и ей было невмоготу гореть в этот вечер. Лена опустилась на неё медленно, потому что быстро уже ничего не получалось. Под пальто, накрест перевязанным шарфом, спали три свёртка — Маша, Соня и Ваня, восьми месяцев, тёплые, как три маленькие печки, прижатые к её рёбрам. На вокзале пахло мокрым каменным полом, дёгтем шпал и подгоревшими пирожками из ларька. От двери тянуло морозом, и каждый раз, когда кто-то входил, белый пар плыл по залу, оседая на спинах скамеек...

Запах хлорки впитался в кожу так глубоко, что даже мыло с лавандой, которое Камила тайком брала из ординаторской, не перебивало его. Двадцать шесть пар глаз. Двадцать шесть человек в накрахмаленных халатах, и среди них — она, в линялой голубой робе санитарки, с красными от соды руками. — А вот, коллеги, и наше пополнение! — голос Серова раскатился под золочёной лепниной потолка. Он держал её за локоть так крепко, что пальцы оставят синяки. — Ещё один врач! Прошу любить и жаловать. Зал хохотнул. Не громко — деликатно, по-врачебному, прикрывая улыбки папками с историями болезней...