Рассказы от Юли. Лубок.

Коридор пах хлоркой и страхом. Под потолком гудела лампа, одна, дешёвая, и от этого гудения у людей в белых халатах темнело в глазах. Они стояли вдоль стены — семь человек, профессура, светила, кандидаты и доктора наук, — и ни один не мог пошевелиться. Главврач Носов прижался лопатками к холодной плитке так, словно пытался вдавиться в неё и исчезнуть. У него окаменели плечи. У молодого ординатора Кравцова открылся рот, и он забыл его закрыть. По коридору шла девочка. Шесть лет, худенькая, в розовой пижамке с медведями...

Третья лавка стояла у самой стены, под жёлтой лампой, что мигала каждые несколько секунд, будто и ей было невмоготу гореть в этот вечер. Лена опустилась на неё медленно, потому что быстро уже ничего не получалось. Под пальто, накрест перевязанным шарфом, спали три свёртка — Маша, Соня и Ваня, восьми месяцев, тёплые, как три маленькие печки, прижатые к её рёбрам. На вокзале пахло мокрым каменным полом, дёгтем шпал и подгоревшими пирожками из ларька. От двери тянуло морозом, и каждый раз, когда кто-то входил, белый пар плыл по залу, оседая на спинах скамеек...

Запах хлорки впитался в кожу так глубоко, что даже мыло с лавандой, которое Камила тайком брала из ординаторской, не перебивало его. Двадцать шесть пар глаз. Двадцать шесть человек в накрахмаленных халатах, и среди них — она, в линялой голубой робе санитарки, с красными от соды руками. — А вот, коллеги, и наше пополнение! — голос Серова раскатился под золочёной лепниной потолка. Он держал её за локоть так крепко, что пальцы оставят синяки. — Ещё один врач! Прошу любить и жаловать. Зал хохотнул. Не громко — деликатно, по-врачебному, прикрывая улыбки папками с историями болезней...

В палате повисла тишина — такая, что слышно было, как капельница роняет воздух в трубку. Профессор Кантемиров медленно повернул голову. Очки сползли ему на нос, но он не поправил их. За его спиной стояли ещё четверо — кардиолог из Бакулевского, гематолог, два ординатора с планшетами. На койке у окна лежал Аркадий Петрович Левашов, пятидесяти двух лет, желтый, как старая бумага. Под рёбрами у него уже неделю росла невидимая беда, и никто из этих людей в белых халатах не мог её назвать. А мальчик в синей футболке с заплатой на локте стоял в дверях и смотрел в пол...

— А теперь, Лена, скажи нашим уважаемым гостям тост. Что-нибудь душевное. От всего сердца своего, так сказать, доярского. Борис Кравцов произнёс это медленно, с улыбкой человека, который уже выиграл. Он стоял во главе длинного стола из чёрного ореха, в светлом костюме за 4000 евро, и держал бокал так, словно сам бокал был частью его власти. Зал переговоров на 38-м этаже башни в Москва-Сити сверкал как ювелирная витрина: панорамные окна, белый мрамор, логотип «Кравцов Групп» на стене из латуни. За столом сидели 9 человек китайской делегации в одинаковых тёмно-синих костюмах...

Фара не поддавалась. Тимур обхватил её обеими ладонями, провернул против часовой — пластик хрустнул, но не отпустил. Пальцы соскользнули, ногти обломились о хромированный ободок. Порше стоял под козырьком у ресторана, чёрный, лакированный, похожий на жука-переростка. Сигнализация молчала — видно, хозяин поставил на бесшумный, чтоб из зала не выскакивать. — Ну давай, — прошептал Тимур, упираясь коленом в бампер. — Давай же. Лампа нужна была не ему. Внизу, в подвале расселённой хрущёвки на Мичуринской, в картонной коробке лежала Найда — рыжая дворняга с перебитой задней лапой...

— Уберите скальпель! — крик Марьям расколол тишину операционной, и все замерли: ассистент с тампоном, анестезиолог над монитором, даже лампа, казалось, качнулась от этого голоса. Тимур медленно поднял голову. Глаза над маской стали узкими, злыми. — Ты что творишь? — прошипел он по-русски. — Санитарка, выйди. Но Марьям не двинулась. Она стояла у стены в зелёном хирургическом халате, и ноги приросли к кафелю. Она всё слышала — каждое слово на чеченском, которое они с Салманом произнесли минуту назад, думая, что их никто не понимает...