Рассказы от Юли. Лубок.

Мокрая тряпка шлёпнула о паркет цвета тёмного мёда, и звук этот — влажный, чужой здесь, плебейский — прокатился по переговорной, где минуту назад звучали только цифры с шестью нулями. — Эй. — Стахов не повернул головы. — Ты. С ведром. Ползай тише. Вера выпрямилась. Ведро качнулось у её ноги, дужка тихо звякнула о пластик. За длинным столом сидели семеро. Двое иностранцев в одинаковых серых костюмах перестали листать бумаги. Переводчица, молоденькая, в очках, застыла на полуслове. Стахов сидел во...

Ключ не хотел поворачиваться. Вера навалилась плечом, металл скрипнул в ржавом нутре замка, и дверь поддалась — резко, с протяжным стоном петель, что годами не знали масла. Створка ушла внутрь, в темноту, пахнущую сырой древесиной и остывшей золой. Вера занесла ногу через порог и застыла. На полу, в косой полосе света, падавшей из проёма, лежал мужчина. Лицом вниз, одна рука подвёрнута под грудь, другая откинута к ножке стола. Под ним растекалось тёмное пятно, и оно ещё ширилось — медленно, толчками, в такт чему-то живому внутри этого тела...

Соня вела шваброй по растрескавшейся плитке, и под щетиной что-то хрустнуло — острый осколок ампулы, который она не заметила в полумраке. Вода в ведре давно стала бурой. Она выжала тряпку, присела на корточки и собрала стекло голыми пальцами, по одному, складывая в ладонь. Угол был самый дальний, самый глухой — за ним кончался коридор старого корпуса, где лампы горели через одну, а штукатурка отходила от стен пластами. Сюда никто не заглядывал. Сюда и определили новенькую. — Долго ещё возиться будешь? В дверном проёме стоял мужчина — грузный, седой, в накинутом поверх рубашки несвежем халате...