Рассказы от Юли. Лубок.

Пропуск на имя Нурмагомедовой Айгуль Рашидовны лежал на стойке охраны уже 3 часа. Охранник — пожилой мужик с бородавкой на шее — даже не посмотрел на неё, когда она вошла. Просто ткнул пальцем в пропуск и продолжил смотреть что-то в телефоне. — Халат получите на минус первом. Раздевалка для техперсонала — налево от лифта. Айгуль взяла пропуск. На фотографии она вышла смуглее, чем в жизни. Чёрные волосы забраны в хвост, брови густые, глаза серьёзные. 23 года, а на снимке — будто 30. Может, и лучше так...

— Вы уволены. Сегодня. Сейчас. Пропуск на стол. Люба стояла перед столом главврача и смотрела на его руки — крупные, ухоженные, с обручальным кольцом, вдавленным в мясистый палец. Руки, которые 20 минут назад подписывали назначение на очередной курс иммуноглобулинов для 8-летней девочки с диагнозом, которого у неё не было. — Борис Андреевич, я только спросила. Я не... — Ты — санитарка, — Стасов поднял глаза. В них не было злости. Было что-то хуже: холодное, расчётливое спокойствие. — Ты моешь полы, выносишь судна и меняешь бельё...

Крик оборвался на полуслове. Не детский — взрослый, страшный, мужской. Игорь стоял в коридоре перинатального центра, упираясь ладонями в стену, и выл, как раненый зверь. Медсёстры замерли. Санитарка уронила поднос. А Рита, ещё в перчатках, ещё в хирургической шапочке, стояла в дверях родильного зала и не понимала, почему главврач Зуев держит её за локоть и тихо, почти ласково говорит: — Ритуля, пройди в мой кабинет. Прямо сейчас. 3 минуты назад двойня дышала. 2 мальчика, крепких, горластых, с розовыми пятками...

Телефон заорал так, будто в нём кто-то умирал. Галина Петровна Бучкина сшибла локтем стакан с водой, нашарила трубку и прохрипела: — Алло… — Галина Петровна? Третий роддом, дежурная акушерка Тамара Ивановна. Ваша дочь Елизавета родила. Тройня. Два мальчика, девочка. Все живы. Галина села на кровати. Сердце ухнуло куда-то вниз, в район тапочек. — Тройня? Так ведь на УЗИ двойню показывали… — Третий прятался. Бывает. Но я не за этим звоню. Галина Петровна, вы сейчас одна? — Одна… Кот вот сидит. — Послушайте внимательно...

Галина Петровна Ненашева стояла в прихожей и смотрела на свои ботинки. Левый — зимний, правый — осенний. Она обула их так ещё вчера, когда выходила в аптеку за валокордином, и до сих пор не заметила. Раньше бы ужаснулась — педиатр с тридцатилетним стажем, а выглядит как бабка с привокзальной площади. Теперь было всё равно. Валокордин, впрочем, она так и не купила: дошла до перекрёстка, забыла, зачем вышла, и вернулась. Костя погиб в феврале. Лейтенант Ненашев Константин Андреевич, двадцать пять лет, единственный сын...

Старуха пахла полынью. Аня даже не поняла, как та оказалась рядом — только что стояла у прилавка с черешней, выбирала ягоды покрупнее, и вдруг сухие пальцы вцепились ей в запястье. — Не ходи за него, — сказала старуха. Голос был ровный, будничный, словно она говорила «помидоры сегодня дорогие». — Не ходи. Сначала съезди вот сюда. Она сунула в Анину сумку сложенный вчетверо тетрадный листок и растворилась между рядами. Аня хотела крикнуть вслед, но горло перехватило. Она развернула бумажку. Косым старушечьим почерком было выведено: «СНТ Рассвет, участок 34, дом с зелёной крышей...

Геннадий выскочил из «Мерседеса», не заглушив мотор, и побежал ко входу в перинатальный центр, прижимая к груди пакет с вещами для Снежаны. Она позвонила 40 минут назад — голос срывался, схватки пошли на 2 недели раньше. Он гнал из Красной Поляны, как гнал в молодости по серпантинам, только теперь ему было 58, и сердце колотилось не от скорости. — Стой, — сказала старуха. Она вышла из тени кипариса у входа, будто ждала именно его. Маленькая, ссохшая, в тёмном платке, из-под которого торчали седые пряди...

Земля была сырая, и Земфира испачкала шаль, когда легла щекой на холмик перед мраморным крестом. Артём стоял рядом, сжимая в кармане пальто ключи от машины так, что металл врезался в ладонь. Он ждал. Она поднялась медленно, отряхнула колени и посмотрела на него глазами, в которых плескался настоящий — не наигранный — страх. — Гроб пуст, — сказала она. Артём не шевельнулся. Ветер качнул ветку берёзы, и тень прошла по его лицу, будто кто-то провёл рукой. — Что значит — пуст? — Значит, что вашу жену не хоронили...

Фары выхватили её из темноты — она стояла посреди полосы, босая, в казённом бушлате нараспашку, и держалась за живот обеими руками. Ефим ударил по тормозам, УАЗик юзом пошёл по мокрому асфальту и встал в 3 метрах. — Ты что, жить надоело?! Он выскочил, хлопнул дверью. Женщина не ответила — согнулась пополам и упала на колени. Бушлат задрался, под ним оказалась тюремная роба, а живот был такой, что Ефим сразу всё понял. — Рожаю, — сказала она сквозь зубы. — Пожалуйста. Ефим Дорин, участковый уполномоченный...