Рассказы от Юли. Лубок.

Андрей Северов стоял на перроне Курского вокзала с небольшой спортивной сумкой и чувствовал себя чужим среди живых. Три года и четыре месяца колонии сделали свободу не праздником, а шумной, слепящей растерянностью. Он шёл к выходу, стараясь не встречаться глазами с людьми: ему казалось, что на лбу у него написано «бывший зек». Уже у арки он остановился — не страхом, а тем внутренним «чуйкой», которую тюрьма вколачивает в кости. Мимо прошёл мужчина в куртке и, будто избавляясь от лишнего, швырнул что-то к рельсам, даже не обернувшись...

Ольга прижимала к груди сына и чувствовала: времени почти не осталось. Миша дышал часто и поверхностно, кожа горела, крошечное тело время от времени сводило судорогой. Три дня назад он смеялся и тянулся к игрушкам, а теперь лежал почти неподвижно — и только дыхание доказывало, что он ещё здесь. Вчера приезжал участковый: осмотрел, выписал антибиотик, сказал устало, как говорят те, кто привык видеть чужие беды каждый день: «Если к утру не полегчает — везите в область». Но к утру стало хуже. А к вечеру...

«Вы не можете забрать моего ребёнка!» — Кирилл сжал Тёму так, будто мог телом заслонить его от всего мира. Мальчик, пятилетний, с огромными серыми глазами, сидел тихо и цеплялся за отцовский халат. В дверях ординаторской стоял Геннадий Аркадьевич Штерн — дорогой плащ, спокойное лицо, рядом двое в чёрных костюмах. Тот самый человек, которого в медицине привыкли уважать вслух и бояться молча. «Доктор Веснин, давайте без истерик», — сказал Штерн. Он говорил как покровитель: мол, мальчику лучше со мной, у меня ресурсы, лучшие специалисты, я обеспечу уход...

Дверь избушки вздрогнула от удара ветра, и Глеб Ратников оторвался от книги. Метель началась внезапно: ещё час назад небо было чистым, а теперь за окном выла белая мгла, швыряя снег в стёкла так, будто хотела выбить их. Он встал, подбросил поленья в печь и уже собирался вернуться к креслу, когда услышал странный звук — не вой, не скрип деревьев. Стук. Слабый, но отчётливый. За три года в тайге к нему не приходил никто, кроме Михалыча — егеря из ближайшего посёлка, который раз в месяц привозил продукты и почту...

Глаза открывались медленно, будто веки налились свинцом. Белый потолок расплывался, лампа резала взгляд, а потом в сознание вклеились голоса — чужие, но слишком знакомые по интонации. Алёна попыталась пошевелиться — тело не слушалось, только пальцы едва дрогнули на простыне. — Ну что, скоро освободится квартира? — тихо сказал Игорь. — Врач говорил, осложнения возможны, — ответила Светлана, его сестра. — При таком диагнозе… Я уже присмотрела покупателя на трёшку. Хорошие деньги. — Тише, — одёрнул Игорь...

Автобус качнуло на ухабе, и Глеб Тарасов прижал лоб к холодному стеклу. За окном редкие огоньки придорожных кафе растворялись в снежной крупе: февральская ночь на трассе М7 была злой, ветер швырял снег в лобовое стекло, водитель ругался вполголоса, сбавляя скорость. Глеб сидел на заднем сиденье почти пустого автобуса, в казённой куртке, с потёртой сумкой на коленях. Четыре года и два месяца. Вышел по УДО. Ехал, по сути, в никуда — возвращаться было некуда. Светлана, бывшая жена, поменяла замки и номер...

Максим Берендеев торопился, сжимая папку с документами так крепко, будто мог удержать ею собственную жизнь. Через полчаса начнётся заседание, где его — главврача городской больницы — попытаются сделать крайним в истории, где он виноват не больше, чем дворник в том, что выпал снег. Он специально пошёл пешком: нужно было разложить мысли, успокоить дыхание, собрать голос. Но чем ближе был суд, тем тяжелее становилась грудь. Три месяца назад умерла пожилая женщина после плановой операции. Экспертиза показала: острая сердечная недостаточность, не связанная с действиями врачей...

Андрей Северов стоял на перроне Курского вокзала с небольшой спортивной сумкой в руке и смотрел на толпу, словно видел её впервые. Три года и четыре месяца он провёл в местах, где люди двигались строем, где каждый шаг был под надзором, где время тянулось вязко и бесконечно. Условно-досрочное освобождение — эти слова звучали для него как фантастика ещё месяц назад, когда адвокат сообщил, что комиссия одобрила ходатайство. Теперь он свободен, но свобода казалась странной, почти пугающей. Андрей привык к тишине камеры, к однообразию, к тому, что каждый день похож на предыдущий...

Игорь нажал на экран телефона дрожащими пальцами и замер. Из динамика донёсся смех — лёгкий, звонкий, беззаботный. Алисин смех. Тот самый, в который он когда-то влюбился. Только сейчас этот смех резал слух, как стекло по коже. За спиной монотонно пищал аппарат ИВЛ, качая воздух в лёгкие его семилетней дочки Насти. Врач пятнадцать минут назад положил ему руку на плечо и сказал тихо: "Игорь Владимирович, мы сделали всё, что могли. Решение за вами. Но она не вернётся. Мозг..." Он не договорил, и это недосказанное было страшнее любых слов...

Максим Кречетов почувствовал, как пол уходит из-под ног. Сначала едва заметно — словно кто-то слегка накренил пространство. Потом резче. Панорамные окна презентационного зала поплыли, прямые линии искривились, лица китайских партнёров вытянулись, превратившись в размытые маски. Голоса ещё секунду назад звучали отчётливо и уверенно, а теперь слились в глухой, вязкий гул, будто он оказался под водой. В груди сжалось так, словно кто-то резко стянул металлический обруч. Воздуха стало мало. Максим машинально...

Автобус ушёл последний, и Игорь Алексеевич остался стоять у ворот колонии один. А прежде чем продолжим, друзья, напишите, из какого вы города — и чем вы сейчас заняты. Интересно узнать, как далеко разлетаются наши истории! Мороз схватил лицо, ноздри слиплись от холода, дыхание превратилось в белые клубы пара. Он поднял воротник старой куртки, которую выдали перед выходом, сунул руки в карманы и пошёл вдоль трассы. До ближайшего посёлка семь километров, там можно переночевать на вокзале, утром уехать в город...

Антон Сергеевич Волков всю жизнь считал, что деньгами можно решить любую проблему. А прежде чем продолжим, друзья, напишите, из какого вы города — и чем вы сейчас заняты. Интересно узнать, как далеко разлетаются наши истории! Его империя строительных материалов охватывала пол-России, счета в швейцарских банках позволяли не задумываться о цифрах, а связи доставали лучших врачей из Европы и Америки. Но когда пятилетняя Варенька начала задыхаться по ночам, когда её губы синели, а маленькая грудь вздымалась в отчаянных попытках вдохнуть, все миллионы вдруг оказались бессильны...