Луноликое солнце

Сегодня меня спросили, готова ли я к встрече Нового года? И да, и нет, ответила я. Я совершенно неподходящий для шумных вечеринок человек. Даже в узком кругу, где собираются самые близкие, я остаюсь автономной галактикой, с неизведанными, но манящими законами вращения тел. Впрочем, я люблю сны Новогодия. Под бой курантов, моя гостиная превращается в библиотеку средневекового аббатства, где под каменными сводами, стоя на верхних ступенях лестницы, можно протянуть руку за древней рукописью и узнать тайну...

Я люблю гулять в метель. Мне нравится идти лицом к ветру, чувствовать колючие крупинки на щеках, и постепенно вытряхивать все мелкое и напускное из души, что не выдерживает искренности вьюги. Какое очищение, брести сквозь непогоду и не сетовать на судьбу. А красота поднебесного балета? Сонмы снежинок исполняют предсмертные пируэты под куполом земной сцены. Разве это не повод задуматься, что все лучшее в жизни, Бог преподносит даром, и шанс не заметить его благодеяния, также велик, как вероятность...

у тьмы чернильная душа. вскоре она затвердеет вороньим кварцем в студеных жилах декабря. совсем еще юная зима и не вздумает возразить. впрочем, слово все равно останется за ней. она же – первая маска смерти, летаргический сон мироздания, брод времени...знает ли земля, что пробудится весной? а все несведущие шерстяные макушки, что мирно посапывают в...

в лисьей норе свой календарь. сентябрь – молоко львицы, октябрь - «золотой кофе». сейчас на дворе «грезы», ну а после придет «Иисус». в грезы так сладко спит куница и пишет эту сказку. рядом дремлет ласка в чепце цвета какао, а поверх одеяла проглядывают снежные манжеты. во сне ей приходит умиление и родители, в шиповных нарядах осени. в овальной раме на стене убаюкан стерх .пышный воротник его приподнят как у виконта. куница усердно крахмалит кружева каждый день и пишет портрет педанта третий век...

обещанный снег не придет. в понедельник мы виновато спрячем глаза и вспомним, как расточали его в юности. локон, проглядывающий из-под шапки с жемчужными крупинками и родниковый вкус, давно уложены на антресолях памяти. они беспорядочно перемежались с письмами любви. страницы намокли и прочитать их полностью уже невозможно. от слова навек до слова прощай все размыто...

Дойдя до поворота за Утес, я обернулась. Ничего не изменилось: сгорбленный дом, больше похожий на сарай, густое вишневое небо и острая, точно солдат в дозоре, скала. Всех их объяло одиночество. И меня. Оно объяло весь мир и подкралось к ступням Бога. Мог ли Создатель испытать когда-либо подобное? Вероятно, да...

нащупать цвет хамелеона – примерно так звучит попытка угодить обществу. помню в школьном сочинении, на тему "яркое событие из жизни", я написала целое фентези с нотками хоррора. за основу я взяла историю из журнала, а дальше мне оставалось лишь выпустить зверей своего воображения на волю. на деле оказалось, достаточно изложить подробности последнего дня рождения. на худой конец, поездки в летний лагерь. тогда я чуть не столкнулась со своим подлинным творчеством нос к носу, но сочла его провалом. жгучие чувства...

у времени под капюшоном пышные уши с кисточками , а на плече козодой. оно несется в лисью нору, и не останавливается ни на миг, чтобы успеть к чаю. своему любимому – полынному с дождем. куница не жалеет и сыпет в чайник досужие мысли, да капли сиюминутности, а часовщик скучает. он собирает из пружин и стрелок башенные города, а потом разрушает их...

Ноябрь похож на расставание. На долгий взгляд в полупустые комнаты,  перед тем, как навсегда  покинуть дом.  И вместо коробок, отсыревшие пни, что  в сумерках смахивают на бездомных собак. Наверное, потому я так сладко его люблю. Я много переезжала, и прощалась. Вероятно, даже слишком. Но так Бог учил меня отпускать.  Не привязывать себя... Вон там, где призраки восстали над синим лугом, а хищник голоден и зорок, уже шумят молодые травы, что однажды не коснутся моих колен...

парк растворился в пасторали. я мчу по мягким иглам лиственниц на велосипеде к готическим башням и кладбищу лошадей. земля под колесами влажная, будто только что испеченный хлеб. она дышит прерывисто и неглубоко. так дышат сонные жабы у местного родника – печальные хтонические создания, что вот-вот наполовину умрут впадут в анабиоз до весны...

я помню, как открыла чистый лист на мониторе и, просидев так около часа, закрыла его на несколько лет. писать – слишком уязвимо. все знают, дневники и письма – сокровенны, а "рукописи не горят". однажды открывшееся останется навсегда. люди без конца живут в чужих фантазиях, либо в собственной лжи. но воображение – это не обман и не миф, это дверь в таинственный сад...

октябрь заштопал прошлогодние паруса и зачерпнул как можно больше темной воды. совсем скоро, его стараниями, дороги в полях превратятся в пудинг. и если две пары чьих-то шустрых лап еще сумеют устоять на поверхности, обнюхивая последние бурые колосья ячменя, то твои калоши утянет до самых заячьих нор. да что там, до кладовых полевок, где посчитано каждое зерно...