Людмила Тихая

– Коробку с отцовским я сам упакую, – сказал Альберт. – Ты всё равно в своих бумагах сидишь. Ляна и правда сидела в бумагах. За две недели до переезда кухня в хрущёвке стала похожа на контору: договор с банком, выписки, квитанции, справки из управляющей компании, копии паспортов в трёх экземплярах. Банк просил всё сразу и в разных видах. Она раскладывала листы стопками по краю стола и подписывала карандашом, какая стопка куда. – Только аккуратно, – сказала она. – Там эмаль. – Знаю я твою эмаль. Отцовское умещалось в одну коробку...

– Вы здесь с долей три процента, – сказала девушка в банке и развернула к Розане монитор. Розана наклонилась ближе. Выписку из реестра девушка заказала сама, пока Розана заполняла анкету, и теперь на экране стояли название кафе, адрес у автостанции, фамилия золовки в графе директора и ниже три фамилии участников. Против её фамилии была цифра, которую она сначала приняла за номер строки. – Там половина, – сказала Розана. – Посмотрите ещё раз, пожалуйста. – Я смотрю. – Девушка провела курсором по строке...

Список принесли в воскресенье, через неделю после того, как Ирине позвонили из области. Лист в клетку, вырванный из школьной тетради, лёг на кухонный стол, и на нём почерком матери стояли три строки: трактор, крыша, свадьба. Мать положила его сама. Разгладила ладонью, как кладут квитанцию в сберкассе, и села на табурет у окна. За столом сидели все. Лидия у стены, с краю, чтобы видеть и дверь, и плиту. Вадим занял место напротив Ирины и положил на клеёнку тяжёлые руки. Вениамин стоял в проёме, потому что табуретов на пятерых не хватало, и улыбался, как улыбаются люди, которые пришли за хорошим...

Тридцать лет Минсылу напоминала дочери, что устроила ей жизнь. Началось это летом девяносто шестого, в совхозном бараке у фермы, где они вдвоём занимали одну комнату с печкой и делили сени с соседями. В тот вечер мать открыла сундук. Он стоял под окном, обитый по углам жестью, и ключ от него Минсылу носила на шнурке под кофтой. Сундук достался ей от её собственной матери пустым, и восемь лет она собирала туда дочери приданое: две перины, четыре подушки, вафельные полотенца, скатерть с кистями, отрез синего крепа на платье...

Двадцать два года на антресоли у Татьяны стояла коробка из-под мужниных ботинок, и все бумаги в ней были про его долги. Ботинки Вячеслав купил в ту самую неделю, когда его сократили с завода. – Грузчиком я не пойду, Таня, – сказал он и поставил коробку на стол, прямо на клеёнку, рядом с её рабочей сумкой. – Я мастер участка. Мне сорок один год. Меня в этом городе каждый второй по имени-отчеству зовёт. Ботинки были чёрные, на тонкой подошве, из тех, что в обувном на проспекте стояли на отдельной полке под стеклом...