Лосось сомнений

Для нескольких поколений он стал эдаким абсолютным моральным камертоном. Иконой утерянной русской интеллигенции. Безупречным титаном духа, который элегантно страдает от хамства победившего пролетариата, сидя под уютным абажуром. Мы с удовольствием чокаемся рюмками и цитируем: «И — боже вас сохрани — не читайте до обеда советских газет!» «Разруха не в клозетах, а в головах!» Но что, если я скажу вам, что все мы стали жертвами грандиозного кинематографического гипноза? Что Михаил Булгаков писал совершенно...

Господа, мы с вами привыкли ковыряться в сложных материях. Мы виртуозно препарируем хитросплетения классики, ищем скрытые смыслы в сюжетах и с умным видом рассуждаем о душевных травмах героев Достоевского...

Каждый год — одна и та же мизансцена, отрепетированная до автоматизма. Толпы людей несут к храму нарядные корзинки с куличами, крашеными яйцами и творожными горками. Батюшка неспешно движется вдоль рядов, машет кропилом, капли святой воды ложатся на румяные сдобные макушки...

Давайте-ка на секунду натянем пыльную, но безусловно любимую нами классику на глобус нашей с вами уютной цифровой реальности. Представьте: человека публично смешали с грязью. Избили, унизили, сняли всё это великолепие на смартфон и заботливо слили в сеть. Репутация в клочья, семья в панике, ребенок ловит жесточайшую травму из-за травли в школе. И тут на горизонте рисуется брат обидчика. Элегантным жестом он кладет на стол чек с неприличным количеством нулей. «Извини, мол. Брат погорячился. С кем не бывает...

Забудьте про вампиров и стрыг: почему главные чудовища «Ведьмака» не имеют клыков После сумрачного, сложносочиненного Набокова и тонких литературных аллегорий я решил резко сменить жанр. Бродя по книжным тропам, я вновь вышел к легендарному «Ведьмаку» Анджея Сапковского (едва не перепутав его в полутьме с «Волкодавом» Марии Семёновой). Ну что сказать нечитавшим... Это вещь. Надо брать. В этом диковинном мире вы не найдете рафинированных рыцарей и сияющих эльфов. Здесь пахнет потом, перегаром, а настоящие монстры часто не носят клыков...

Не любовь. Не конструкцию. Не дьявола. Трусость. Помните, что говорит Иешуа в романе? Трусость — несомненно один из самых страшных пороков. А Воланд поправляет: Самый страшный. В шестнадцать лет эта фраза пролетает мимо. В тридцать кажется красивым афоризмом. В сорок начинаешь подозревать, что она не случайна. А после пятидесяти понимаешь: это ключ. Ко всему роману. К каждому персонажу. К каждой сюжетной линии. И — вот что больнее всего — к тебе самому. Понтий Пилат — не злодей. В этом и ужас. Он видит, что перед ним невиновный...

Есть у Высоцкого одна песня, которую редко ставят в один ряд с «Конями привередливыми» или «Охотой на волков». Она не звучит в праздничных концертах. Её не поют у костра. Она вообще не похожа на то, что обычно вспоминают, когда произносят его имя...

Вы соврали сегодня. Не вспоминайте — я скажу за вас. «Нормально» — на вопрос «как дела». «Отлично выглядишь» — коллеге, на которую даже не взглянули. «С удовольствием!» — на приглашение, от которого хотелось сбежать. Попробуйте посчитать. Всё за день. Каждое «ну ничего», каждое «рад тебя видеть», каждое «обязательно». Соберите в список. Он будет длиннее, чем вам комфортно признать. Вы не плохой человек. Вы — живой. А живые врут как дышат: незаметно, автоматически, не задумываясь. Разница в том, что без дыхания вы умрёте...

Входная дверь, которой нет. Есть книги, которые я читал. А есть книги, которые делали вид, что я их читаю, — пока на самом деле, страница за страницей, тихо и методично читали меня. Разбирали на запчасти. Собирали обратно. Не всё вернули. «Чапаев и Пустота» ждал своей очереди в моей электронной читалке ещё в те времена, когда слово «дзен» не было названием платформы, а означало нечто, за что нельзя получить лайк. Я его цитировал. Ронял в разговоры о природе реальности, как дорогую запонку — небрежно, но чтобы заметили...

На днях, листая ленту в полудрёме перед сном, я запнулся о вечное: «Карлсон — тлетворное влияние на неокрепшие умы». Речь, понятно, не о Такере — с ним как раз всё ясно. Я о шведском толстяке с вентилятором на спине. И решил — один из любимых персонажей моего детства заслуживает ещё одного разбора. Итак, Карлсон: обаятельный социопат с пропеллером или последний свободный человек Стокгольма? Помните это сладкое детское чувство? Ты лежишь на кровати, за окном скука и манная каша по расписанию, и вдруг — жужжание мотора, и на подоконнике приземляется упитанный мужчина в самом расцвете сил...

Все мы в юности склонны к поступкам, вызванным эмоциями. Юношеский, или девичий максимализм, подпитываемый волшебным эликсиром бурлящих в крови гормонов, толкает нас на разные безумства. Куда? Да на поступки, конечно! Зачем об этом? Это всего лишь вступление. Сейчас я запущу хобот анализа в нежную рождественскую историю, которую написал Уильям Сидни Портер — мастер О’Генри. В центре внимания — пара юных сумасбродов Джим и Делла. Готовы снять розовые очки и посмотреть на эту святочную идиллию через...

Я видел девочку убитую... Я видел девочку убитую, Цветы стояли у стола. С глазами, навсегда закрытыми, Казалось, девочка спала. И сон ее, казалось, тонок, И вся она напряжена, Как будто что-то ждал ребенок… Спроси,...