Жизнь в СССР: оптимизм и прогресс

Иногда смотришь старое кино и ловишь себя на странной мысли: “Да как он это делает?” Не трюки, не грим. А вот эта пауза перед фразой, спокойствие в глазах, когда персонаж должен быть неприятным, и какая-то тяжёлая уверенность, от которой хочется отвернуться — и всё равно не получается. Со Спиридоновым у меня именно так. Причём парадокс не в том, что он умел быть убедительным. Парадокс в другом: чем более тёмного человека он играл, тем больше людей тянуло к экрану. Я знаю, что многие вспоминают его в форме...

Интернет устроен просто: если рядом с фамилией «Гагарин» можно приписать слово «сенсация», кто-нибудь обязательно попробует. И неважно, что сенсация обычно уровня «одна бабушка сказала». Я каждый раз думаю: люди вообще помнят, что за этой фамилией была живая семья, а не вечная экспозиция в стиле «трогать нельзя»? Самое любопытное в истории дочерей Юрия Гагарина как раз в том, что она не про громкие скандалы. Она про упрямую нормальность. Про то, как жить, когда твой отец — человек-символ, а на тебя смотрят как на «приложение к легенде»...

Смешная штука память: попробуйте спросить у людей постарше, кто написал «Топ-топ, топает малыш». Напеть смогут почти все. Назвать автора — единицы. И вот тут начинается история Станислава Пожлакова, человека, который умел сочинять мелодии так, будто они были всегда, но сам постепенно превратился в тень на краю эпохи. Начну не с детства и не со славы, а с конца — потому что конец у него не «литературный». Осень 2003-го. Он почти не ходит, живёт один, редко открывает дверь. В сентябре он сообщает, что закончил новую песню — «Ночь окутала город родной», причём на собственные стихи...

ВИА — штука коварная. Вроде бы вся страна помнит мелодию, может напеть припев, а вот фамилию солистки — попробуй вспомни. «Здравствуй, песня!» знают многие. «Старый костёр», «Белый налив», «Рябиновые бусы» — тем более. А имя Галины Шевелёвой для кого-то всплывает только после уточнения: «Это та самая, с таким тёплым, чуть густым голосом». И вот на этом месте обычно наступает неловкая пауза, потому что дальше идёт не музыка, а короткая строчка из криминальной хроники: 26 июня 1991 года Шевелёву убили в её московской квартире...

В Харькове потом шутили: если у тебя есть лопата — ты при деле. Если лопаты нет — ты всё равно при деле, просто сначала придётся её где-то добыть. В январе 1970 года этот город на несколько дней превратился в место, где нормальная жизнь стала роскошью. Обычная тропинка к подъезду — достижением. А фраза «городской транспорт» — воспоминанием. Это был не маленький посёлок и не районный центр. Население — около 1 миллиона 222 тысяч человек. Огромный промышленный мегаполис, привыкший к ритму заводских гудков и расписаний, внезапно оказался в положении острова...

В тот вечер он говорил тихо. Не как тренер, который сейчас устроит разнос, а как человек, у которого внутри что-то уже треснуло, просто ещё не развалилось окончательно. — Ребята… я вам что сделал? В раздевалке после матча в Акранесе никто не поднял глаз. Кто-то слишком долго возился со шнурками, будто можно завязать бутсы так туго, чтобы не слышать вопрос. Кто-то смотрел в стену. Исландия, маленький стадион на несколько сотен зрителей, а ощущение такое, будто тебя унизили при всей стране. Украинская молодёжка только что проиграла 1:4 команде, которую дома недавно вынесли 5:1...

Если бы меня попросили назвать самую опасную вещь на большом заводе, я бы не сказал «станок» и не сказал «пожар». Самое опасное — это обиженный умный человек, которому дали доступ и при этом регулярно объясняли, что он «никто». Желательно — с улыбкой и обещанием «в следующий раз точно». История АвтоВАЗа ноября 1982 года обычно начинается красиво: гигантский конвейер, гордость страны, вдруг сходит с ума. Но я бы начал с другой сцены. Суд выглядел почти анекдотично: люди, привыкшие к делам про украденный металл и «разбитую витрину», внезапно обсуждают программу...

В тот день в парке имени Маяковского не было ничего «киношного». Обычный уральский апрель: сыроватый воздух, серое небо, люди идут по своим делам так, будто у города вообще нет нервов. Кто-то возвращался с обеда, кто-то тащил пакет с картошкой, кто-то просто срезал путь. И именно в такой обстановке, где всё слишком буднично, чтобы ждать беды, старший лейтенант внутренней службы МВД Евгений Мордвяник увидел сцену, от которой у любого нормального человека внутри щёлкает: мужчина волоком тянул женщину к кустам...

Сначала — одна деталь, от которой у меня лично всё внутри становится неприятно тихо. Когда к нему пришли, он попросил не адвоката и не воды. Ему разрешили взять гармонь. И он сыграл «Прощание славянки». Не потому что раскаялся. Скорее потому что так удобнее заканчивать спектакль, в котором ты сам себя считаешь главным героем. Теперь перемотаем плёнку назад — но не аккуратно, по линейке, а как это и бывает в настоящих историях: кусками, рывками, с провалами. Осень 1988 года. Вышний Волочёк — городок, где новости обычно не падают с неба, а расползаются по подъездам и очередям...

Если начать с нелепого, но честного вопроса: как так вышло, что в стране на 170 миллионов людей интеллигенции — меньше одного процента, а шума от неё потом на столетие вперёд? Вот это и есть главный парадокс дореволюционной России. Тонкий слой — и при этом ощущение, что он везде: в кабинетах, в школах, в больницах, в штабах, в газетах, в разговорах «о будущем». Теперь сразу снимем один устойчивый миф. У нас интеллигенцию любят рисовать как торжественный проход поэтов, журналистов и прочих мастеров слова...

Война у нас в кино обычно выглядит одинаково: гул моторов, железо, искры, танки с красивыми ракурсами. И где-то в этом шуме как будто «неприлично» вспоминать лошадей — слишком уж они из другого века. Но если вы хоть раз заглядывали в сухие документы по снабжению, романтика быстро заканчивается: без лошадей фронт не то что не едет, он просто встаёт и начинает злиться. Есть фраза, которую приписывают советскому военачальнику Исса Плиев: мол, монгольская лошадка дошла до Берлина рядом с танками. Не...

Если бы мне лет десять назад сказали: «В советском плену после боёв на Восточном фронте сидели американцы», — я бы, честно, хмыкнул. Звучит как наживка для комментариев в духе «всё скрывали». Но чем больше смотришь на документы и сухие цифры, тем яснее: никакой магии. Просто война — штука, которая регулярно ломает привычные схемы. Начать стоит с главного: советский плен был далеко не «немецким клубом по интересам». Да, немцев было больше всего. Но рядом с ними в лагерях оказывались румыны, венгры, итальянцы, финны — все союзники рейха, воевавшие на Восточном фронте...