Литературный уют

Четырнадцать квадратных метров. Мой кабинет, моя мастерская, моё единственное место в квартире, где я могла закрыть дверь и выдохнуть. На столе стояла бабушкина швейная машинка с истёртой позолотой на чугунном корпусе. Рядом лежали обрезки льна, булавки в жестяной коробке из-под монпансье и кружка с утренним кофе, который я так и не допила. Игорь сказал это за ужином. Между котлетой и компотом, обычным голосом, будто речь шла о замене лампочки в коридоре. – Мать переезжает. Надо освободить твою комнату...

В тот вечер я стояла в аптеке и держала в руках крем для рук за триста восемьдесят рублей. Обычный крем, ничего особенного. Но я стояла и считала. Не потому, что денег не было. Костя хорошо зарабатывал, и я работала бухгалтером в небольшой фирме. Вместе получали прилично. Просто все деньги шли на общий счёт, а карту от него носил Костя. Мне он переводил на «текущие расходы»: фиксированную сумму в начале месяца. Продукты, дочкины кружки, бензин, аптека. Триста восемьдесят рублей на крем казались необязательными...

Последний рулон обоев мы доклеили в воскресенье. Костя держал полотно сверху, я разглаживала валиком, и клей капал мне на лоб. Но это был хороший вечер. В комнатах пахло краской, свежим линолеумом и чем-то вроде надежды. Эту двушку на Ленинском Костя получил от матери. Антонина Павловна переехала к старшей дочери Вере в Тверь за два года до нашей свадьбы. Три года жильё стояло пустым: батареи текли, обои в коридоре вздулись от сырости, а потолок над плитой пожелтел до цвета старого сала. Ремонт я начала считать ещё до свадьбы...

Контейнеры. Прозрачные, с оранжевыми крышками, семь штук в холодильнике и два на столе. Валентина Сергеевна привозила их каждое воскресенье, и я долго думала, что это просто забота. Щедрая свекровь, домашняя еда, тёплое слово у порога. А потом поняла: это не забота. Это территория. Я замужем за Костей восемь лет. Лёше, нашему сыну, уже исполнилось семь. И все эти восемь лет в нашей квартире живут трое: я, Костя и голос Валентины Сергеевны. Иногда мне кажется, что её голос занимает больше места, чем мы оба...

Когда мне позвонила секретарь из суда, я как раз мыла окно на кухне. Левую створку, ту самую, которая заедает с осени. Номер незнакомый, голос казённый, слова простые: решение вынесено, можете ознакомиться. Я положила трубку и минуту стояла с тряпкой в руке, глядя на мокрое стекло. Квартира на Ткацкой, сорок один квадратный метр, третий этаж. Балкон, который бабушка Зина заставляла банками, а я потом годами разбирала. Кухня, где до сих пор жил ожог на столешнице: бабушка однажды поставила раскалённую сковороду прямо на пластик, и тот поплыл неровным коричневым кругом...

Людмила позвонила в половине десятого вечера. Голос у сестры был такой, будто она бежала по лестнице. «Можно я приеду? Прямо сейчас?» Через сорок минут она стояла на пороге. В руках папка, подмокшая по нижнему краю...

Три года мы платили ипотеку пополам. Три года я переводила свою половину день в день, без задержек. А Дима считал, что квартира «наша с мамой, потому что первоначальный взнос она дала». Галина Петровна появилась у нас на второй месяц после свадьбы...

Людмила Фёдоровна жила за стенкой уже двенадцать лет. Я слышала, как она по утрам включает радио, как гремит чайником и разговаривает с котом Барсиком полушёпотом, будто боится разбудить кого-то, кого в квартире давно нет...

Я никогда не проверяла его телефон. За двенадцать лет брака ни разу. Не потому что святая или равнодушная. Просто верила. А когда веришь по-настоящему, чужой телефон на кухонном столе остаётся просто куском пластика. Мы с Андреем поженились, когда мне было двадцать шесть. Он старше на два года, спокойный, ровный, из тех мужчин, про которых подруги говорят: «Лен, тебе повезло». И я кивала. Повезло. Он не пил, не орал, не пропадал с друзьями до утра. А вечером приходил домой, ужинал, играл с Митькой в конструктор, по выходным возил нас к моей маме в Щёлково...

В дверь позвонили три раза подряд. Так звонят, когда пришли не в гости. Я посмотрела в глазок. За дверью маячило знакомое пальто цвета топлёного молока и два больших пакета из строительного магазина. Тамара Николаевна. Свекровь. – Вера, открывай. Я знаю, что ты дома. Замок щёлкнул. Тамара Николаевна вошла так, будто заходила к себе. Скинула туфли у порога, прошла мимо меня на кухню, поставила пакеты у стены. По квартире потянулся запах её духов: сладкий, густой, с чем-то аптечным на дне. – Так. Я поговорила с Олегом...

Мама приехала в среду. С двумя чемоданами и пакетом, из которого торчал рулон обоев. – На пару недель, Леночка. Пока трубу не поменяют. Трубу поменяли через десять дней. Мама осталась. Первую неделю я радовалась. Митьке семь, второй класс, а забирать из школы вечная морока. Мама встречала, кормила, проверяла уроки. Я выдыхала на работе, не хваталась за телефон каждые полчаса. А потом начались странности. Сначала мелкие. Мама купила Митьке клетчатую рубашку. Тёмно-синюю, в мелкую серую клетку. Я развернула пакет и замерла...

Квартира Зинаиды Павловны пахла нафталином и чем-то сладковатым, как будто засохшие духи годами выдыхались прямо из стен. Я переступила порог и остановилась. Восемнадцать лет за стенкой, а внутрь зашла впервые. Племянница Зинаиды позвонила из Новосибирска, попросила помочь с вещами. «Вы же соседка, Галина Сергеевна, больше некому». Я согласилась не из доброты. Скорее из привычки, которую не могла объяснить даже себе. Зинаиду в подъезде не любил никто. Сухая, с прямой спиной и поджатыми губами, она делала замечания так, будто это входило в её должностные обязанности...