Литературный навигатор

Лариса поставила на стол тарелки. Куриный суп с домашней лапшой – сварила ещё в обед, пока Антон был на тренировке. Нарезала хлеб, поставила масло. Взяла кастрюльку с картошкой – вторая порция, для тех, кто захочет добавки. Вышла обратно к плите, поставила чайник. Из комнаты доносился голос Алексея – он рассказывал что-то матери. Людмила приехала вчера, на три дня. Её не было с Нового года – живёт в Туле, приезжает три-четыре раза в год. Лариса любила эти приезды. Людмила была тихой, не лезла в чужое, умела помолчать рядом...

Светлана узнала про иск в четверг, во второй половине дня. Она была на работе – приёмный день, очередь, люди с вопросами про квитанции и лифты. Между двумя посетителями позвонила коллега из соседней управляющей компании: «Свет, тут к нам заехала почта с вашим адресом, мне кажется, это важное». Светлана попросила подождать, дождалась паузы в очереди, перезвонила. Юрист сказала: «Тут на ваш адрес пришли документы из районного суда. На вашу квартиру заявку на долю подали». Светлана переспросила: «Что?» Юрист сказала: «Борис Семёнович Крылов...

Полина вернулась из Саратова в воскресенье вечером. Поездка вышла тяжёлой – мама позвонила в конце сентября, голос тихий, не свой: «Полечка, что-то нехорошо». Давление держалось высоко, потом нога отекла, потом терапевт направил к хирургу, и выяснилось: операция на вене, плановая, но лучше сделать сейчас. Полина взяла отпуск без раздумий. Максим сказал: «Конечно, езжай». Сам остался – работа, стройка, нельзя. Две недели. Полина возила маму в поликлинику, в больницу, готовила, прибирала, спала на раскладушке в гостиной...

Клавдия Павловна лежала в больничной палате третий день и думала о том, кто приедет её забирать. Катерина – нет. Катерина в Екатеринбурге, в командировке, вернётся в пятницу. Позвонила вчера вечером, голос виноватый – Клавдия Павловна хорошо знала этот голос: так дочь говорила в детстве, когда что-то пошло не так и она не знала, как исправить. «Мам, я не могу прилететь раньше пятницы, никак. Я всё сделала – выписку договорилась...» Клавдия Павловна сказала: «Катя, успокойся. Я сама доеду». Катерина помолчала...

Поезд отходил в половине первого ночи. Я ехала восемь часов — с пересадкой в Пензе, потом местным до станции, которую в расписании обозначали как «Платформа 47-й километр». Раньше там был полноценный вокзал с кассой и буфетом. Теперь — навес с двумя скамейками и пожелтевшим расписанием за стеклом. Я знала этот навес с детства. Каждое лето — сюда, с чемоданом и пакетами, которые мама набивала гостинцами. С платформы три километра пешком или на попутке — до деревни Верхние Ключи. Сейчас у меня был чемодан поменьше и сумка с продуктами...

Я сказала это за чаем, в обычный вечер. Мы сидели на кухне — Игорь с газетой, я с кружкой. За окном темнело. На плите остывал чайник. Всё как обычно. Мы уже несколько месяцев умели делать «как обычно» — сидеть в одной комнате, говорить о бытовом, улыбаться соседке в подъезде. Это не было притворством. Просто — инерция. Тело знает, что делать, даже когда голова уже всё решила. — Завтра я уже не твоя жена, — сказала я. Не со слезами. Без злости. Просто — вслух, потому что мысль крутилась весь день и нужно было её куда-то выпустить...

В музыкальной школе я работаю пятьдесят один год. Начала в 1975-м — молодая, двадцать четыре года, с дипломом педагогического музыкального, полная идей насчёт детской одарённости и воспитания вкуса. Я тогда верила, что главное — найти подход, что каждый ребёнок музыкален, нужно только открыть. Со временем поняла: не каждый. Но те, кто музыкален по-настоящему, — их слышно сразу. Не по технике, не по слуху даже. По тому, как они слушают тишину между нотами. Сейчас мне семьдесят пять. В кабинете тот же рояль «Красный Октябрь», что стоял здесь, когда меня только приняли...

Письмо от адвоката пришло в среду, когда я разбирала балкон. Конверт деловой, с печатью юридической конторы. Такие я раньше видела только по наследству — один раз, когда умер папа. Вскрыла аккуратно, прочитала. «Требование о выделении доли в имуществе». От Регины — бывшей жены моего сына Павла. Я стояла с конвертом в руке и смотрела на балкон. На балконе стояли три коробки, которые я разбирала. Первая мысль была — позвонить Паше. Потом — нет, сначала разобраться самой. Потом — ну и дела. Потом — интересно, на каком основании...

Татуировку я заметила, пока мы стояли в очереди на переправу. Июнь. Жара такая, что асфальт плавился под ногами, а машины стояли цепочкой от выезда с трассы до самого причала — не меньше двух часов, прикидывала я. Я выехала из Краснодара рано, почти в шесть утра, думала проскочить до жары. Но очередь на переправу не зависит от того, во сколько ты выехал — она зависит от того, сколько других людей думали то же самое. Кондиционер в машине я выключила — не хотела зря жечь бензин, пока стоим. Вышла, встала в тени придорожного навеса...

Камеру я нашла в субботу, когда протирала полки над холодильником. Небольшой чёрный кубик, примерно три на три сантиметра. Стоял за банкой с гречкой, объективом в сторону плиты. Я бы не заметила, если бы не полезла за той самой гречкой — кашу сварить, а крупа кончилась на нижней полке. Сняла банку, увидела кубик. Взяла его в руку, рассмотрела. Камера. Маленькая, беспроводная. С объективом, направленным точно туда, где я стою каждое утро и каждый вечер. Первые несколько секунд я держала её в руке и смотрела...

Отец умер в феврале, тихо, во сне — так, как, наверное, и хотел. Ему было восемьдесят шесть. Последние три года он почти не выходил из квартиры, и я приезжала к нему раз в неделю, иногда чаще: привозила продукты, сидела, слушала его истории, которые повторялись — одни и те же эпизоды, одни и те же имена. Он был жив и очень стар, и это само по себе было много. Я всю жизнь думала, что хорошо знаю отца. Мы были близки — не той открытой близостью, когда говорят обо всём, а другой, спокойной. Он звонил по воскресеньям, спрашивал как дела, рассказывал что слышал в новостях...

На очереди я стояла двенадцать лет. Не потому что забыли, не потому что потерялась в списках — просто очередь двигалась медленно, как и всё в нашем жилотделе. Я сама в нём работала и знала это лучше, чем кто бы то ни было. Коммуналка на Садовой была старой, но не страшной. Три комнаты, три семьи, один санузел. Соседи справа — тихая пожилая женщина, Матрёна Петровна, жила одна и всё время держала дверь приоткрытой. Соседи слева — молодая пара, менялась раз в несколько лет: то одни уедут, то другие приедут...