ЛитераТорт

Всё так же стоял Пушкин в своём последнем дворе, но как будто шёл. В распахнутом пальто, в жилете, точь-в-точь похожем на тот, который заштопанный теперь лежит в музейной витрине. Простой чёрный, очень добротный. Если бы не тот вечер, Пушкин мог бы его носить до сих пор. Отличный жилет, Александр Сергеевич! Его правая рука похожа на крыло - так бы и полетел сейчас. Но кто-то должен стоять памятником рукотворным в своём последнем дворе. Пушкин не встретил здесь ни одного марта своей жизни. Он поселился на Мойке, 12 в сентябре 1836 года, когда уже наползала тьма, с каждым днём раньше и заметнее...

Дворы обычно все закрыты, но иногда попадаются и открытые. Так приговаривала моя питерская подруга, проверяя на ходу встречные железные калитки, за каждой из которых уходила вглубь, как сумрачная нора, фирменная местная подворотня. Они вели в другой, квадратный и замкнутый тихий мир, как правило, ровного жёлтого цвета. Пройти из этого мира можно ещё глубже - в мир второй, и даже третий. И там уже будет тупик - высокая стена с единственным, произвольно расположенным окном. Всегда интересно, куда это окно прорублено...

Каждый раз, будучи в Петербурге, я думала, и даже очень твёрдо ставила себе: посетить Нос майора Ковалёва. И всегда на пути к Носу возникали не то чтобы очень уважительные, но какие-то неодолимые препятствия. Словно кто-то всё время разворачивал ноги в другую сторону или мимо, и вот уже они от усталости сегодня больше никуда не идут. Давайте завтра. А завтра опять какие-нибудь маршруты вокруг да около, и время вышло незаметно - опять без Носа... Можно и так жить, но чего-то словно не хватает. Дует не сильный, но постоянный сквознячок: не закрыто, не закрыто...

Зима у нас продолжается ровно сто лет, а потом ещё три года. Сто прошли, осталось три. И эти три бесконечны, три докучны, как сказка про очень белого бычка. Рассказать тебе сказку про белого бычка? Расскажи! Ты говоришь расскажи, все говорят расскажи... Рассказать тебе сказку про белого бычка? Мы смотрим, как в календаре проходит число, а на улицах дует всё тот же ветер. Ледовитый, как целый океан. Внутри этого ветра три арктических согласных звука, между которыми не поместится ни один вдох. Потому этот вдох лучше затаить, поберечь до других времён...

Хорошо идти в театр на премьеру, заранее точно зная, что впереди ждёт искусство. Ждёт настоящее. Без опаски, что на сцену выпрыгнет и выскачет своё видение, а я опять ничего не поняла. Хоть аннотация, написанная особым, полном ускользающих смыслов языком, намекала: той самой простоты, безошибочного уверенного штриха, за которым сразу угадывается талант и мастерство, не жди. Но всегда ведь надеешься. И совсем другое дело, когда не сомневаешься, когда доверяешь: если актёр - Андрей Яковлев, иди на такую премьеру и не оглядывайся...

Хорошо найти время и разобрать свою древнюю, в виде замкнутой на саму себя рыбы, подставку для карандашей. Где вот как раз карандаша-то ни одного и нет, даже самого простого. Но плотно набито другими писчими и бумажными принадлежностями. Блок разноцветных листочков для записей и заметок (подарочный) не кончается уже более двух лет. Или слишком толстый он, или я мало замечаю. Также набита рыба-подставка школьным пластмассовым треугольником. Однажды он навёл на мысль, что электронные книги имеют не объём (трёхмерная величина), а только высоту...

Ученик пятого класса Корнейчуков был ещё далеко не Корней Иванович, но уже написал в собственной героической поэме под названием "Гимназиада": И грек вошёл, и все мы встали, Как волоса на голове... Учитель греческого был страшен - это понятно. До ужаса. От чего ещё могли встать дыбом волоса на гимназической голове? Но волоса могли встать и от радостного удивления. В праздничный день, полный воздушных шаров. Идеальны были продолговатые - на манер кабачка, надутые со старательным выпучиванием глаз, с противным каким-то тальком на губах и вкусом натуральной резины...

Когда-то меня поразило сочетание "вечное перо". Это значит: с золотым наконечником. А другое вечное лежало в музее под стеклом. С предупреждением: фотографировать запрещено. Перо Пушкина рабочее, подлинное. Изгрызенное поэтом до неузнаваемости, полупрозрачное, как будто истончённое временем. Нейдёт строка - и всё тут! Летят на пол скомканные, негодные листы, сплошь перечёркнутые верным огрызком. Анисья, Настасья, прибери. И дай сейчас морошки. Уж мы бы сейчас Анисью с Настасьей не упустили, догнали, всё скомканное из рук вырвали...

Когда подарен ящик мандаринов, нельзя его поставить на книжную полку - для уюта. Никак не повесить его на стену - для радости души и глаз. Ящиком мандаринов невозможно зачитаться, пропуская все самые лучшие часы для ночного отдыха. Ящик мандаринов хорошо бы съесть, и поскорее. Но пыл уже утрачен, жар потерян. Возьмёшь под настроение плод, максимум - другой. И достаточно. А в ящике как будто осталось ещё больше, чем было. Устают мандарины с каждым днём всё заметнее, выглядят на свои. Из них даже сок теперь выйдет вялый...

Люди идут по свету без кофейного, без бежевого стаканчика в руке. Есть среди них такие, чей портрет без стаканчика не полон. Кто без стаканчика и сам как будто наполовину пуст. Только до середины додумывается мысль, и та без знаков препинания. Придумана специально на пути таких людей кабинка со взбитой пеной снега на крыше, на каждой из четырёх букв. Круглосуточно можно войти, закрыть дверь и очутиться в маленьком тихом мире с собой. Чем-то напоминающем машину времени. Встаньте в круг. Возьмитесь за поручни...

Море, хоть и Обское, а всё равно белое. Особенно бело наше море в глубине зимы, когда уже перестаешь замечать и снег, и холод, и пушистые, под цвет снега, носки на своих собственных ногах. Да и ноги уж заодно - сами пусть пройдут сколько-то шагов по тропам и тропинкам. Сами пусть руки ищут по карманам перчатки, и глубоко зимняя голова рвётся послушать белого шума у белого, хоть и Обского, моря... Самое время - в морозный, свободный от утра и до вечера день. Когда небо похоже на большое бледное бельё - простыня, а лучше скатерть...

Хорошо, уютно встретить в морозный день на левом берегу города старейшую, легендарную пышечную. Когда она открылась, некоторые дедушки и бабушки были меньше, чем теперь некоторые их внуки. Конечно, пышечную осветили в чёрно-белых местных теленовостях, а вывеска вечером загорелась над ней неоновая. Загорелось в городе сдобное слово. Так и пошёл отсчёт. Так и пошли люди. Обязательно пошли школьники после уроков, вырастая с пятикопеечной пышкой в руке от первого до выпускного класса. Пошли граждане и гражданки из лежащих близ, поехали из не очень-то близ лежащих районов...