— Ольга Дмитриевна, я в трёх словах скажу. Твоя овсянка опять комом. Ты вообще способна нормально сварить кашу или нет. Нина стояла у плиты, и от этих слов у неё как будто что-то внутри осело, тихо и без звука, будто старый стул под тяжестью тела. Она посмотрела на мужа, на его широкую спину, склонённую над тарелкой, на его руки, привычные к металлу и смазке, и ничего не ответила. Просто выключила конфорку. — Виктор, — сказала она через минуту, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — если тебе не нравится моя каша, свари сам...

Звонок прозвучал ровно в семь. Не тот тревожный, с перерывами, каким обычно обозначают беду, и не настойчивый, как у курьеров. Просто звонок. Она подумала — показалось, перевернулась на другой бок, но муж уже сел на кровати, нашаривая тапки ногой. — Ты кого-то ждёшь? — спросил он голосом, который ещё не проснулся, но уже пытался быть разумным. Она покачала головой в подушку. За стеной зашуршала Алиска — дочь всегда просыпалась от любого звука, даже с берушами. Лена прислушалась: нет, показалось, девочка снова затихла...

Мы устроились в кабинете начальника аэропорта, и я протянул ему заранее написанную по-английски записку. «Кто это написал?» — спросил он. «Я». «Прекрасно. А теперь расскажите, что произошло. Вы сбились с курса?» «Нет», — ответил я. «Я прилетел сюда намеренно. Я прошу политического убежища в Соединенных Штатах. Немедленно поставьте охрану на самолет и свяжите меня с американцами». Он перевел мои слова. В ответ в комнате раздались радостные возгласы. «Можете написать то, что только что сказали?» «Могу», — сказал я...