Кровь — это первое, что я помню. Не лицо чужака. Не крик Нюры Рябовой. Даже не то, как отец Василий приехал отпевать то, что осталось от деда Матвея, и понял, что отпевать там, по сути, нечего. Кровь. Она и сейчас меня будит, сорок лет спустя, в тот час ночи, когда тело само решает, что с него хватит сна. Кровь на каменном полу хлева у Матвея. Кровь на белёной стене дома Рябовых — длинными алыми дугами, будто кто-то макнул кисть в ведро и провёл с размаху. И кровь за складом сельпо, где Нюрка нашла своего брата Павла — иссушенного до такой степени, что кожа у него стала словно бумага...