Руки у меня тряслись так, что я прикурить не могла. Спички ломались одна за другой, сыпались в талый снег рыжими головками, а я все чиркала и чиркала. Потому что если остановлюсь, то завою, завою по-бабьи, по-звериному, как тогда, в сорок втором, когда нас накрыло под Вязьмой. Есть люди охочие до чужого. Я про таких много думала после в%йны, когда вернулась в деревню нашу Заречную с простреленным плечом и медалью. Думала, понимаю их. А оказалось - ничего я не понимаю. Ничегошеньки. Деревни, считай, не было...