Я спустилась вниз и приготовила завтрак. Нарезала помидоры и огурцы тонкими ломтиками, поставила на плиту небольшую кастрюлю с молоком (в особняк Никольского регулярно доставляли свежее, натуральное), достала хлеб. Всё происходило само собой, будто тело давно выучило этот утренний ритуал и теперь обходилось без моего участия. Руки двигались уверенно, а мысли блуждали где-то далеко, возвращаясь к одному и тому же месту, откуда никак не могли выбраться. Я смотрела в окно и снова видела лицо Алексея Сергеевича...

— Открывай погреб, Вера. Слышишь, что мать говорит? Мне тут на ветру стоять некогда. — Мам, ты бы хоть позвонила. Мы ещё чай не допили. — Позвонила бы, так ты бы мне сто причин выдумала. Я тебя знаю. Открывай, говорю. Галина Степановна стояла посреди двора, широко расставив ноги в резиновых сапогах, и держала перед собой две клетчатые сумки, из тех, с какими ездят на рынок. Сумки были пустые, но она держала их так, будто они уже полные и оттягивают руки. Зелёное драповое пальто с каракулевым воротником сидело на ней туго, пуговицы на животе смотрели в разные стороны...