Запах гари въелся в кожу так глубоко, что казалось, даже морщины на руках Марьи Степановны теперь пахли горелой сосной и несбывшимися надеждами. Она стояла у окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу, и смотрела на то, что осталось от дела всей жизни её покойного мужа, Ивана. На месте бани — той самой, где пахло душистой полынью и медом, где Иван когда-то сделал ей предложение, где выросли их дети — теперь чернел безобразный остов. Угли еще подергивались серым налетом, словно издевательски подмигивая старухе...

— Коленька, ну ты же мужчина в доме! Как это так получается, что у нее все, а у тебя ничего? Элеонора замерла на площадке между третьим и четвертым этажом. Голос свекрови доносился из приоткрытой двери квартиры. Лифт не работал уже три недели, она запыхалась, поднимаясь по лестницам, хотела скорее войти, снять туфли, выпить воды. Совещание неожиданно отменили, и она вернулась домой на два часа раньше обычного. — Мам, ну что ты, — ответил Коля, и Эля различила в его голосе какую-то неловкость. — Все нормально...