Нина Васильевна услышала машину в половине одиннадцатого. Звук был чужой: не почтовый уазик, не тракторный дизель, а что-то лёгкое, городское, с мягким шорохом по щебёнке. Она стояла у плиты и помешивала кашу, хотя каша была готова двадцать минут назад. Рука с ложкой остановилась. Потом продолжила мешать. Она не подошла к окну, не потому что не хотела видеть, а потому что видела эту сцену столько раз, во сне, наяву, в том тягучем состоянии между четырьмя и пятью утра, когда думаешь ясно и жёстко, что боялась: если посмотрит и никого не увидит, каша пригорит...