— Мама считает, что ты плохо влияешь на Дениску, — Клим произнес это ровно, не поднимая глаз от тарелки с рагу. — И я, если честно, начинаю с ней соглашаться. В горле мгновенно пересохло. Я медленно опустила вилку на мраморную столешницу. Металл звякнул слишком громко в звенящей тишине кухни. Дениске — нашему сыну — исполнилось четыре года. Каждое его утро начиналось с моих рук. Я знала наизусть названия всех его трицератопсов, по часам расписывала приемы у ортодонта, заваривала успокаивающий ромашковый чай и не спала ночами, когда у него резались последние зубы...

Семейная жизнь Евгении Николаевны напоминала идеально отреставрированную, но давно заброшенную усадьбу: снаружи всё выглядело благопристойно и ухоженно, а внутри гуляли сквозняки и царил пронизывающий холод. Она уже давно и почти безропотно смирилась с тем, что её мнением можно запросто пренебречь, а её собственный голос служит всего лишь тихим фоном для важных и громких разговоров мужа. Но в тот самый день, когда Борис приказал ей развернуться прямо у стойки регистрации, в глубине её души впервые что-то болезненно дрогнуло...