Я провела ладонью по столешнице. Дуб. Но плохо высушенный — под пальцами чувствовалось, как волокна набухли изнутри, чуть мягче, чем нужно. Через месяц по этой поверхности побегут трещины. Тонкие сначала, как паутинка. Потом — глубже. – Эй, зэчка! Ты полы мыть будешь или мебель лапать? Горелов стоял в дверях цеха. Живот нависал над ремнём, перстень на мизинце блестел под лампой. Он смотрел на меня так, как смотрят на пятно, которое не оттирается. Я убрала руку. Взяла швабру. – Извините, Павел Андреевич...