В те поры, когда старые боги ещё прятались в густых дубравах, а новые кресты уже белели по пригоркам, стояла средь лесов деревенька Матрёнино. Место глухое, мшистое: в низинах туман по утрам кислый, а на холмах сосны в самое небо стучат. Жило там люда немного, и все больше к земле жались, избы по самые окна вросли в суглинок. По весне здесь пахло талым снегом и горелой корой, а в зиму — горьким дымом из печных труб. В самом крайнем доме, где крыша мохом поросла, доживали свой век старик со старухой...

Степан не разулся. Грязь с его сапог медленно текла по чистому коврику, который Марья расстилала у входа. Фёдор стоял у печи, боком к сыну, и его пальцы судорожно дёргали край засаленной майки. В узкое окно лез мутный свет алтайских сумерек. Воздух в избе стал спёртым, будто в нём выжгли весь кислород. — Мать, принеси воды, — бросил Степан, не глядя на женщину. Марья метнулась к кадушке. Ковш звякнул о край, расплёскивая капли на пол. Она подала воду сыну. Степан пил долго, кадык ходил вверх-вниз, а глаза были прикованы к отцу...