Ликбез для блогеров. Записки графомана

«Записки графомана» Всё гениальное просто (продолжение) Разговор об образовании продолжился за ужином. Добрым словом помянули образование советское. Мама вспомнила послевоенную школу. — У меня, кстати, была очень похожая ситуация. Я пропустила год, и когда в эвакуации пошла в школу, меня определили в класс не по знаниям, а по возрасту. Я с удивлением смотрела на доску, с непониманием на учителя, с восхищением на одноклассников. Какие они умные, откуда они всё это знают? Но, спасибо учительнице, разобралась, догнала, научилась красиво писать. — У бабушки удивительно красивый почерк. Она пишет, как в прописях, — подтвердил Елисей. — Потом мы на время уехали в Белоруссию. Думали, вдруг наш папа не погиб и будет нас искать. От домов там остались одни трубы, жили в землянках, но школа мало-мальски работала. Меня дразнили москвичкой за говор, который появился у меня на Урале, и за шубу, которую белорусские дети видели впервые, считая, что я шиворот-навыворот одеваю тулуп. По нашему Славгороду непрекращающимся потоком шли грузовики из Европы. Везли солдат и много всяких вещей: мебель, посуду, одежду из Германии. Офицеры всё это меняли на самогон. А наш папа так и не приехал. Мы вернулись на Урал. Вновь мне пришлось догонять свой класс, и снова учительница совершенно бесплатно занималась со мной по вечерам, возвращая меня в разряд отличниц. Такие вот были учителя, — грустно подвела итог своего рассказа Любовь Елисеевна. Но всё же разговор закончился на позитивной ноте. Все дружно решили, что умные, заботливые, любящие детей учителя ещё не перевелись и они работают именно в нашей школе, учат и воспитывают наших детей. Любовь Елисеевна и дети стали убирать остатки ужина, а мы с Сашей переместились в другую, недостроенную комнату, которую с некоторыми оговорками можно было бы назвать рабочим кабинетом. — Всё, переходим к делу, — с утрированно серьёзным лицом начал Александр. — Уж, пожалуйста, давай побольше конкретики, — опасаясь долгих вступлений, поторопил я. — Боюсь только тебя разочаровать. Такая длинная прелюдия была к этому разговору, что ты, надо полагать, ждёшь чего-то сверхъестественного, глобального. На самом деле всё очень просто. — И как всегда гениально, — подбросил я жару в огонь. — Именно так. Нужно было найти вещь или процесс, необходимые ежедневно, заметные, недорогие и вездеприсутствующие. — Непростая задача. — А то! Я ходил по улицам. Наблюдал за тем, что изменилось за последние несколько лет, и искал, чего ещё не коснулись капиталистические процессы в нашей стране. Москва неузнаваема. Такое количество рекламы мы видели разве в детских книжках про мистера Твистера. Магазины, рестораны, казино – всё это лихо, с безудержным русским размахом. Где же моя ниша, где мой интеллектуальный, ежедневно потребляемый продукт? И наконец: «Эврика!». Остановки общественного транспорта. Сами остановки, в основной массе, особенно в центре, облик свой изменили. Они ещё не нашли своего стиля, но стали созвучны времени. От изящных конструкций из стекла и металла до кирпичных загончиков с понятным только нам названием «МиниСуперМаркет». Эта ниша активно разрабатывалась и была объектом острой конкурентной борьбы. — И ты ринулся в бой? — Нет. Чтобы конкурировать на этом поле, нужны деньги, их у меня не было. И потом, можно было догадаться, что это разностилье временное и пройдёт немного времени, как это всё приведёт в должный порядок сильная, скорее всего приближённая к власти, рука. Но объём привлекал. В Москве было тридцать три тысячи остановок. Масштаб! — Значит, всё-таки остановки? — пытаясь выйти на финишную прямую, торопил я. — Не совсем. На каждой остановке по всей стране висели жёлтые прямоугольники, на которых были написаны номера маршрутов, интервал движения и название остановки. Страна второй десяток лет строила капитализм, а дизайн табличек на остановках был рождён ещё при царе Горохе, — я усмехнулся, представив себе царя, подписывающего дизайн-проект. (продолжение завтра)

«Записки графомана» Всё гениальное просто Хотя и было обещано перейти к рассказу о бизнес-плане немедленно, быт всё же не дал нам такой возможности. В чём я, впрочем, не сомневался. В доме было шумно: в гостиной за обеденным столом двое детей делали уроки под надзором бабушки, на диване уткнулся в книгу юноша лет семнадцати. Наше появление прервало занятия, младшие обрадовались вынужденной паузе. — Позволь представить тебе моих отпрысков, — чинно произнёс Саша. — Эти два шалопая Арсений и Алиса – ученики второго класса, а серьёзный молодой человек – Елисей – студент ВГИКа, режиссёрского факультета, между прочим. А это Владислав, — представил он меня, — журналист и писатель. Я шутливо пожал младшим ручки и подошёл к Елисею. Наше рукопожатие было более серьёзным. Светловолосый, высоколобый, с живым взглядом, он был удивительно похож на отца, правда внешне более красивый. «В маму, надо полагать, — подумал я. — Саша разбирается в женщинах». Младшие, почувствовав, что внимание бабушки ослабло, перешли к обычному занятию погодков — выяснению, кто главнее. Повод для междоусобицы был неважен, важен процесс. Алиса выглядела взрослее, превосходя Арсения и по росту, и по формам, однако последнего это ничуть не пугало, и он агрессивно о чём-то спорил с сестрой, и лишь присутствие взрослых мешало сторонам перейти в рукопашную. — Ведите себя прилично, — папа положил руки на плечи младшим, и было объявлено временное перемирие. — Они учатся в одном классе? – удивился я. — Буржуйские издержки, — с иронией ответила Любовь Елисеевна. Я вопросительно взглянул на Сашу. — Именно так. И на старуху бывает проруха. — Саша усмехнулся, подошёл к маме, нежно обнял её. — Давай будем ужинать. С уроками потом закончим. Тебе помочь? — Есть кому помогать. Присаживайтесь пока. Мы сейчас быстро всё организуем. Алиса, Арсений, Елисей, накрываем стол, — скомандовала бабушка, и дети откликнулись на этот призыв с неподдельным энтузиазмом. — Когда мы вернулись в Москву, надо было решать со школой. И мы пошли традиционным буржуйским путём, отвели детей в частную школу. Дорогую. С английскими учителями. Арсений пошёл в нулевой класс, Алиса – в первый, Елисей — в старшую школу. Дети находились в школе весь день. Поэтому о домашних заданиях мы не заботились, отметки нас радовали, забот было: увести-привести, накормить-уложить. Но дорого. Через год мы поменяли квартиру, на частную школу средств не хватало, и мы пошли в государственную. Но в хорошую. В центре. «Даже в таком, казалось бы, несложном деле Александр непременно умудряется создать трудности, чтобы их затем с успехом преодолевать», — подумал я, примерно представляя, как ситуация сложилась дальше, наблюдая за тем, как пустой стол наполняется немудрёными, но очень аппетитными яствами. Через два дня учительница Алисы сказала нам, что уровень подготовки нашей дочери не соответствует второму классу и её необходимо вернуть в первый. Так Арсений и Алиса оказались за одной партой. — Примерно то же происходило и со мной, — вмешался в разговор Елисей. — Правда, я обещал классной, что разберусь, догоню и перегоню. Что я и сделал. «Вылитый отец, — подумал я. — Умный, самостоятельный, нескромный». — Полгода я не понимал, о чём одноклассники говорят на физике, химии, математике. Но постепенно разобрался. А на уроках английского они не понимали, о чём мы говорим с учителем, — здесь я был лучшим. — И это было единственное правдивое обещание, прописанное в рекламном проспекте этой частной школы, — Саша усмехнулся, видимо опять улетел мысленно в тот год. — Впрочем, я на них сильно не обижаюсь. Процесс этот тогда только настраивался, а контингент, с которым им приходилось работать, был, мягко говоря, очень непростым. Трудно сказать, с какими родителями легче разговаривать: с Капотни или с Рублёвки. (продолжение завтра)

Поросло травой… (окончание) Повесть «Трава забвения» вышла в 1967 году. Советская власть в этом году отмечала свое пятидесятилетие. Столько лет понадобилось Валентину Петровичу, чтобы начать писать более честно. Последующие его произведения — «Алмазный мой венец» и «Уже написан Вертер» — имеют несколько иную идеологическую окраску, нежели «За власть Советов». И результат: председатель КГБ Юрий Андропов направил в ЦК КПСС записку, оценив повесть «Уже написан Вертер» как политически вредное произведение, которое «в неверном свете представляет роль ВЧК как инструмента партии в борьбе против контрреволюции». Но это был уже восьмидесятый год, и творческое чутьё подсказывало автору, что Советской власти не будет, — правда, даже он не мог предполагать, что Андропов спустя два года встанет у руля страны. Но вернёмся к героям «Травы забвения». Не заросли этой травой тропинки к творчеству Бунина и Маяковского. А вот Клаву Зарембу забыл преданный ею, обреченный на смерть, но выживший любимый человек. А она всю жизнь любила его, принеся свою любовь в жертву светлому будущему, которое для неё так и не наступило. И творчество Валентина Катаева (противореча самому себе, пишу я) незаслуженно забыто широким кругом читателей именно потому, что он посчитал, будто важнее правды — звание Героя Социалистического Труда, три ордена Ленина и дача в Переделкине. Написав все эти гадости, я всё же хочу сказать, что искренне люблю писателя Валентина Петровича Катаева и благодарен ему за то, что в далёком детстве он приобщил меня к настоящей литературе, а в зрелости открыл мне поэзию, рассказав много нового и интересного о людях, чьё творчество мне небезразлично. Вдруг вы считаете, что поэзия — не ваш жанр, что вы далеки от неё и ваши взгляды более прозаичны? Тогда вам просто необходимо прочитать «Траву забвения» — и мир стихов станет для вас значительно ближе. Но если вы знаток и любитель, а может быть, и поэт (не только в душе), тогда книга эта должна стать для вас настольной. Удивительно поэтичная проза, написанная правильным, красивым, классически русским языком. Эта осторожная, завуалированная исповедь, написанная в надежде на понимание, а возможно, на оправдание.

Поросло травой… Сегодняшний читатель, может быть, знает Валентина Катаева по сказке «Цветик-семицветик». А может быть, и не знает, если не смотрел в детстве советские анимационные фильмы. Дети сороковых, пятидесятых и шестидесятых читали его тетралогию «Белеет парус одинокий», «Хуторок в степи», «Зимний ветер» и «За власть Советов». Читали «Сын полка». Мне кажется, должны были читать, поскольку помню, что читал эти книги увлечённо, запоем, с небольшими паузами на учёбу. Мне эти книги начинала читать мама; не исключено, что и она читала их в детстве. Именно писателем советского детства я его долгое время и воспринимал. Затем он был для меня братом Евгения Петрова, автора любимой мною дилогии про Остапа Бендера. Основателем и редактором журнала «Юность» Валентин Катаев для меня не был — в то время я ещё листал «Весёлые картинки» и «Мурзилку», хотя позднее стал постоянным подписчиком и читателем созданного им литературного журнала. И именно эти воспоминания детства и юношества помешали мне написать сразу: «Книга Валентина Катаева – прекрасна. Удивительный, классический русский язык, прекрасные стихи, звучащие в произведении, монументальные герои и печальная правда о неминуемом забвении». Главные герои повести – сам автор, Иван Бунин и Владимир Маяковский и ещё, наверное, Клава Заремба — этакий Павлик Морозов на лирическом фронте. Персонажи разноплановые, но, на мой взгляд, очень неслучайные. Катаев гениально сталкивает их не в политическом споре, а в поэтическом пространстве Одессы, доказывая, что трава забвения бессильна перед настоящим искусством — и бунинским, и маяковским. Иван Бунин, учитель Катаева, гениальный поэт и прозаик, не принявший власть Советов и покинувший родину. Владимир Маяковский… Не буду искать другого эпитета и повторюсь: гениальный поэт, глашатай нового мира, славящий «Отечество, которое есть», но, на мой взгляд, усомнившийся в том, что необходимо славить «трижды, которое будет». Своим прозорливым чутьём большого художника Маяковский понял, что его дороги с этой властью расходятся, и не смог пережить этого разочарования. Сам Валентин Катаев, человек очень умный и грамотный, повторюсь ещё раз, гениальный писатель, не мог не понимать, куда катится эта страна, но тем не менее своими замечательными произведениями внушал мне и моим сверстникам уверенность в том, что мы живём в самой лучшей стране и что десятки миллионов жизней, загубленных в процессе построения светлого будущего, оправданы и совершенно необходимы. Именно эти мысли отравляют этот текст, который при другом раскладе был бы более восторженным. (продолжение завтра)

«Записки графомана» (продолжение) Не продаётся вдохновенье - Следовательно, принимая во внимание историю Зураба Константиновича, художник может сделать себе имя сам? - Только теоретически. Нужен талант творца и продюсера. Умения, практически несовместимые в одной голове. На память приходит разве Сальвадор Дали. И то, говорят, его сделала жена. Хотя я так не считаю. Да, вот ещё один пример. Негативный. Я организовывал художественную выставку «Москва-России». Решил собрать работы пятидесяти самых известных московских художников и провести их по городам России. Открывали мы её в Доме художника на Крымском Валу и там же планировали закрыть выставкой «Россия-Москве». - Грандиозная идея, - мне очень понравился замысел Сашиного проекта. - Как и всё, что я организую, - как всегда без лишней скромности ответил Александр. - Но как объединить столь разных художников в одной экспозиции? То есть экспозицию выстроить можно и очень даже интересно, но как убедить художников разных творческих направлений встать под один флаг? Это многолетние споры, это коалиции и конфронтации. Но я решил попробовать. И всё срослось. Церетели, Никонов, Андронов, Ситников, Калинин, Глазунов, Шилов, Присекин, Белюкин и ещё несколько десятков звучных фамилий — все согласились участвовать в совместной выставке. Но подвожу я совершенно к другой фамилии. Есть художник достаточно известный в нетворческих кругах. То есть известный обывателю, а главное, буржую. Никас Сафронов. Человек, на первый взгляд, обаятельнейший и удивительно общительный. Мастер комплимента. Участник многочисленных рейтинговых телевизионных передач, очень продаваемый и популярный в нефтедобывающем секторе. И вдруг участники выставки узнают, что Никас просит меня включить его работу в выставку. И совершенно неожиданная реакция. Все художники не хором, а по отдельности, не сговариваясь, произнесли одну и ту же фразу: «Если будет Сафронов, я не участвую». И разногласия в творчестве куда-то подевались. Все оценили творчество Никаса однозначно. Художник делает себя сам. При гигантском рекламном бюджете возможно всё. Но цель? Сиюминутная, материальная? Да. Признание профессионалов? Увы. Так что авторитет авторитету рознь. За столь творческо-социальным разговором я и не заметил, как мы приехали в Крючково к Сашиному дому. - Снова здорово! – крякнул я. - Я же сегодня домой собирался. - Да? Мне ты об этом не сказал. Так что жить тебе в суровой спартанской обстановке до завтра. Мне, конечно, хотелось домой. Но в обществе Саши и его мамы тоже было интересно, светло и уютно. Кроме этого, в доме окна сегодня светились значительно ярче — значит, Сашины дети не спали, а мне очень хотелось на них посмотреть. Да и до его творческого бизнес-проекта мы так и не добрались. - Ну всё, Саша, хватит экскурсий, - всё же решился я направить его в намеченное русло, - Я уже и про Церетели узнал, и про Марка Твена вспомнил. Давай уже про твой проект. Зачем вез? - Обязательно. Немедленно. (продолжение скоро)