Ликбез для блогеров. Записки графомана

«Записки графомана» Всё гениальное просто (продолжение) Разговор об образовании продолжился за ужином. Добрым словом помянули образование советское. Мама вспомнила послевоенную школу. — У меня, кстати, была очень похожая ситуация. Я пропустила год, и когда в эвакуации пошла в школу, меня определили в класс не по знаниям, а по возрасту. Я с удивлением смотрела на доску, с непониманием на учителя, с восхищением на одноклассников. Какие они умные, откуда они всё это знают? Но, спасибо учительнице, разобралась, догнала, научилась красиво писать. — У бабушки удивительно красивый почерк. Она пишет, как в прописях, — подтвердил Елисей. — Потом мы на время уехали в Белоруссию. Думали, вдруг наш папа не погиб и будет нас искать. От домов там остались одни трубы, жили в землянках, но школа мало-мальски работала. Меня дразнили москвичкой за говор, который появился у меня на Урале, и за шубу, которую белорусские дети видели впервые, считая, что я шиворот-навыворот одеваю тулуп. По нашему Славгороду непрекращающимся потоком шли грузовики из Европы. Везли солдат и много всяких вещей: мебель, посуду, одежду из Германии. Офицеры всё это меняли на самогон. А наш папа так и не приехал. Мы вернулись на Урал. Вновь мне пришлось догонять свой класс, и снова учительница совершенно бесплатно занималась со мной по вечерам, возвращая меня в разряд отличниц. Такие вот были учителя, — грустно подвела итог своего рассказа Любовь Елисеевна. Но всё же разговор закончился на позитивной ноте. Все дружно решили, что умные, заботливые, любящие детей учителя ещё не перевелись и они работают именно в нашей школе, учат и воспитывают наших детей. Любовь Елисеевна и дети стали убирать остатки ужина, а мы с Сашей переместились в другую, недостроенную комнату, которую с некоторыми оговорками можно было бы назвать рабочим кабинетом. — Всё, переходим к делу, — с утрированно серьёзным лицом начал Александр. — Уж, пожалуйста, давай побольше конкретики, — опасаясь долгих вступлений, поторопил я. — Боюсь только тебя разочаровать. Такая длинная прелюдия была к этому разговору, что ты, надо полагать, ждёшь чего-то сверхъестественного, глобального. На самом деле всё очень просто. — И как всегда гениально, — подбросил я жару в огонь. — Именно так. Нужно было найти вещь или процесс, необходимые ежедневно, заметные, недорогие и вездеприсутствующие. — Непростая задача. — А то! Я ходил по улицам. Наблюдал за тем, что изменилось за последние несколько лет, и искал, чего ещё не коснулись капиталистические процессы в нашей стране. Москва неузнаваема. Такое количество рекламы мы видели разве в детских книжках про мистера Твистера. Магазины, рестораны, казино – всё это лихо, с безудержным русским размахом. Где же моя ниша, где мой интеллектуальный, ежедневно потребляемый продукт? И наконец: «Эврика!». Остановки общественного транспорта. Сами остановки, в основной массе, особенно в центре, облик свой изменили. Они ещё не нашли своего стиля, но стали созвучны времени. От изящных конструкций из стекла и металла до кирпичных загончиков с понятным только нам названием «МиниСуперМаркет». Эта ниша активно разрабатывалась и была объектом острой конкурентной борьбы. — И ты ринулся в бой? — Нет. Чтобы конкурировать на этом поле, нужны деньги, их у меня не было. И потом, можно было догадаться, что это разностилье временное и пройдёт немного времени, как это всё приведёт в должный порядок сильная, скорее всего приближённая к власти, рука. Но объём привлекал. В Москве было тридцать три тысячи остановок. Масштаб! — Значит, всё-таки остановки? — пытаясь выйти на финишную прямую, торопил я. — Не совсем. На каждой остановке по всей стране висели жёлтые прямоугольники, на которых были написаны номера маршрутов, интервал движения и название остановки. Страна второй десяток лет строила капитализм, а дизайн табличек на остановках был рождён ещё при царе Горохе, — я усмехнулся, представив себе царя, подписывающего дизайн-проект. (продолжение завтра)

«Записки графомана» Всё гениальное просто Хотя и было обещано перейти к рассказу о бизнес-плане немедленно, быт всё же не дал нам такой возможности. В чём я, впрочем, не сомневался. В доме было шумно: в гостиной за обеденным столом двое детей делали уроки под надзором бабушки, на диване уткнулся в книгу юноша лет семнадцати. Наше появление прервало занятия, младшие обрадовались вынужденной паузе. — Позволь представить тебе моих отпрысков, — чинно произнёс Саша. — Эти два шалопая Арсений и Алиса – ученики второго класса, а серьёзный молодой человек – Елисей – студент ВГИКа, режиссёрского факультета, между прочим. А это Владислав, — представил он меня, — журналист и писатель. Я шутливо пожал младшим ручки и подошёл к Елисею. Наше рукопожатие было более серьёзным. Светловолосый, высоколобый, с живым взглядом, он был удивительно похож на отца, правда внешне более красивый. «В маму, надо полагать, — подумал я. — Саша разбирается в женщинах». Младшие, почувствовав, что внимание бабушки ослабло, перешли к обычному занятию погодков — выяснению, кто главнее. Повод для междоусобицы был неважен, важен процесс. Алиса выглядела взрослее, превосходя Арсения и по росту, и по формам, однако последнего это ничуть не пугало, и он агрессивно о чём-то спорил с сестрой, и лишь присутствие взрослых мешало сторонам перейти в рукопашную. — Ведите себя прилично, — папа положил руки на плечи младшим, и было объявлено временное перемирие. — Они учатся в одном классе? – удивился я. — Буржуйские издержки, — с иронией ответила Любовь Елисеевна. Я вопросительно взглянул на Сашу. — Именно так. И на старуху бывает проруха. — Саша усмехнулся, подошёл к маме, нежно обнял её. — Давай будем ужинать. С уроками потом закончим. Тебе помочь? — Есть кому помогать. Присаживайтесь пока. Мы сейчас быстро всё организуем. Алиса, Арсений, Елисей, накрываем стол, — скомандовала бабушка, и дети откликнулись на этот призыв с неподдельным энтузиазмом. — Когда мы вернулись в Москву, надо было решать со школой. И мы пошли традиционным буржуйским путём, отвели детей в частную школу. Дорогую. С английскими учителями. Арсений пошёл в нулевой класс, Алиса – в первый, Елисей — в старшую школу. Дети находились в школе весь день. Поэтому о домашних заданиях мы не заботились, отметки нас радовали, забот было: увести-привести, накормить-уложить. Но дорого. Через год мы поменяли квартиру, на частную школу средств не хватало, и мы пошли в государственную. Но в хорошую. В центре. «Даже в таком, казалось бы, несложном деле Александр непременно умудряется создать трудности, чтобы их затем с успехом преодолевать», — подумал я, примерно представляя, как ситуация сложилась дальше, наблюдая за тем, как пустой стол наполняется немудрёными, но очень аппетитными яствами. Через два дня учительница Алисы сказала нам, что уровень подготовки нашей дочери не соответствует второму классу и её необходимо вернуть в первый. Так Арсений и Алиса оказались за одной партой. — Примерно то же происходило и со мной, — вмешался в разговор Елисей. — Правда, я обещал классной, что разберусь, догоню и перегоню. Что я и сделал. «Вылитый отец, — подумал я. — Умный, самостоятельный, нескромный». — Полгода я не понимал, о чём одноклассники говорят на физике, химии, математике. Но постепенно разобрался. А на уроках английского они не понимали, о чём мы говорим с учителем, — здесь я был лучшим. — И это было единственное правдивое обещание, прописанное в рекламном проспекте этой частной школы, — Саша усмехнулся, видимо опять улетел мысленно в тот год. — Впрочем, я на них сильно не обижаюсь. Процесс этот тогда только настраивался, а контингент, с которым им приходилось работать, был, мягко говоря, очень непростым. Трудно сказать, с какими родителями легче разговаривать: с Капотни или с Рублёвки. (продолжение завтра)

Поросло травой… (окончание) Повесть «Трава забвения» вышла в 1967 году. Советская власть в этом году отмечала свое пятидесятилетие. Столько лет понадобилось Валентину Петровичу, чтобы начать писать более честно. Последующие его произведения — «Алмазный мой венец» и «Уже написан Вертер» — имеют несколько иную идеологическую окраску, нежели «За власть Советов». И результат: председатель КГБ Юрий Андропов направил в ЦК КПСС записку, оценив повесть «Уже написан Вертер» как политически вредное произведение, которое «в неверном свете представляет роль ВЧК как инструмента партии в борьбе против контрреволюции». Но это был уже восьмидесятый год, и творческое чутьё подсказывало автору, что Советской власти не будет, — правда, даже он не мог предполагать, что Андропов спустя два года встанет у руля страны. Но вернёмся к героям «Травы забвения». Не заросли этой травой тропинки к творчеству Бунина и Маяковского. А вот Клаву Зарембу забыл преданный ею, обреченный на смерть, но выживший любимый человек. А она всю жизнь любила его, принеся свою любовь в жертву светлому будущему, которое для неё так и не наступило. И творчество Валентина Катаева (противореча самому себе, пишу я) незаслуженно забыто широким кругом читателей именно потому, что он посчитал, будто важнее правды — звание Героя Социалистического Труда, три ордена Ленина и дача в Переделкине. Написав все эти гадости, я всё же хочу сказать, что искренне люблю писателя Валентина Петровича Катаева и благодарен ему за то, что в далёком детстве он приобщил меня к настоящей литературе, а в зрелости открыл мне поэзию, рассказав много нового и интересного о людях, чьё творчество мне небезразлично. Вдруг вы считаете, что поэзия — не ваш жанр, что вы далеки от неё и ваши взгляды более прозаичны? Тогда вам просто необходимо прочитать «Траву забвения» — и мир стихов станет для вас значительно ближе. Но если вы знаток и любитель, а может быть, и поэт (не только в душе), тогда книга эта должна стать для вас настольной. Удивительно поэтичная проза, написанная правильным, красивым, классически русским языком. Эта осторожная, завуалированная исповедь, написанная в надежде на понимание, а возможно, на оправдание.

Поросло травой… Сегодняшний читатель, может быть, знает Валентина Катаева по сказке «Цветик-семицветик». А может быть, и не знает, если не смотрел в детстве советские анимационные фильмы. Дети сороковых, пятидесятых и шестидесятых читали его тетралогию «Белеет парус одинокий», «Хуторок в степи», «Зимний ветер» и «За власть Советов». Читали «Сын полка». Мне кажется, должны были читать, поскольку помню, что читал эти книги увлечённо, запоем, с небольшими паузами на учёбу. Мне эти книги начинала читать мама; не исключено, что и она читала их в детстве. Именно писателем советского детства я его долгое время и воспринимал. Затем он был для меня братом Евгения Петрова, автора любимой мною дилогии про Остапа Бендера. Основателем и редактором журнала «Юность» Валентин Катаев для меня не был — в то время я ещё листал «Весёлые картинки» и «Мурзилку», хотя позднее стал постоянным подписчиком и читателем созданного им литературного журнала. И именно эти воспоминания детства и юношества помешали мне написать сразу: «Книга Валентина Катаева – прекрасна. Удивительный, классический русский язык, прекрасные стихи, звучащие в произведении, монументальные герои и печальная правда о неминуемом забвении». Главные герои повести – сам автор, Иван Бунин и Владимир Маяковский и ещё, наверное, Клава Заремба — этакий Павлик Морозов на лирическом фронте. Персонажи разноплановые, но, на мой взгляд, очень неслучайные. Катаев гениально сталкивает их не в политическом споре, а в поэтическом пространстве Одессы, доказывая, что трава забвения бессильна перед настоящим искусством — и бунинским, и маяковским. Иван Бунин, учитель Катаева, гениальный поэт и прозаик, не принявший власть Советов и покинувший родину. Владимир Маяковский… Не буду искать другого эпитета и повторюсь: гениальный поэт, глашатай нового мира, славящий «Отечество, которое есть», но, на мой взгляд, усомнившийся в том, что необходимо славить «трижды, которое будет». Своим прозорливым чутьём большого художника Маяковский понял, что его дороги с этой властью расходятся, и не смог пережить этого разочарования. Сам Валентин Катаев, человек очень умный и грамотный, повторюсь ещё раз, гениальный писатель, не мог не понимать, куда катится эта страна, но тем не менее своими замечательными произведениями внушал мне и моим сверстникам уверенность в том, что мы живём в самой лучшей стране и что десятки миллионов жизней, загубленных в процессе построения светлого будущего, оправданы и совершенно необходимы. Именно эти мысли отравляют этот текст, который при другом раскладе был бы более восторженным. (продолжение завтра)

«Записки графомана» (продолжение) Не продаётся вдохновенье - Следовательно, принимая во внимание историю Зураба Константиновича, художник может сделать себе имя сам? - Только теоретически. Нужен талант творца и продюсера. Умения, практически несовместимые в одной голове. На память приходит разве Сальвадор Дали. И то, говорят, его сделала жена. Хотя я так не считаю. Да, вот ещё один пример. Негативный. Я организовывал художественную выставку «Москва-России». Решил собрать работы пятидесяти самых известных московских художников и провести их по городам России. Открывали мы её в Доме художника на Крымском Валу и там же планировали закрыть выставкой «Россия-Москве». - Грандиозная идея, - мне очень понравился замысел Сашиного проекта. - Как и всё, что я организую, - как всегда без лишней скромности ответил Александр. - Но как объединить столь разных художников в одной экспозиции? То есть экспозицию выстроить можно и очень даже интересно, но как убедить художников разных творческих направлений встать под один флаг? Это многолетние споры, это коалиции и конфронтации. Но я решил попробовать. И всё срослось. Церетели, Никонов, Андронов, Ситников, Калинин, Глазунов, Шилов, Присекин, Белюкин и ещё несколько десятков звучных фамилий — все согласились участвовать в совместной выставке. Но подвожу я совершенно к другой фамилии. Есть художник достаточно известный в нетворческих кругах. То есть известный обывателю, а главное, буржую. Никас Сафронов. Человек, на первый взгляд, обаятельнейший и удивительно общительный. Мастер комплимента. Участник многочисленных рейтинговых телевизионных передач, очень продаваемый и популярный в нефтедобывающем секторе. И вдруг участники выставки узнают, что Никас просит меня включить его работу в выставку. И совершенно неожиданная реакция. Все художники не хором, а по отдельности, не сговариваясь, произнесли одну и ту же фразу: «Если будет Сафронов, я не участвую». И разногласия в творчестве куда-то подевались. Все оценили творчество Никаса однозначно. Художник делает себя сам. При гигантском рекламном бюджете возможно всё. Но цель? Сиюминутная, материальная? Да. Признание профессионалов? Увы. Так что авторитет авторитету рознь. За столь творческо-социальным разговором я и не заметил, как мы приехали в Крючково к Сашиному дому. - Снова здорово! – крякнул я. - Я же сегодня домой собирался. - Да? Мне ты об этом не сказал. Так что жить тебе в суровой спартанской обстановке до завтра. Мне, конечно, хотелось домой. Но в обществе Саши и его мамы тоже было интересно, светло и уютно. Кроме этого, в доме окна сегодня светились значительно ярче — значит, Сашины дети не спали, а мне очень хотелось на них посмотреть. Да и до его творческого бизнес-проекта мы так и не добрались. - Ну всё, Саша, хватит экскурсий, - всё же решился я направить его в намеченное русло, - Я уже и про Церетели узнал, и про Марка Твена вспомнил. Давай уже про твой проект. Зачем вез? - Обязательно. Немедленно. (продолжение скоро)

«Записки графомана» (продолжение) Не продаётся вдохновенье... - Кто-то, наверное, и боится. Но это тоже хорошо. Главное, что он никому не должен. Он сделал себя сам. - И московскому мэру тоже не должен? В Москве для Церетели везде зелёный свет, - я вспомнил, что в прессе, которая ратовала за перенесение памятника, очень часто звучал иронический титул «придворный скульптор Лужкова». - Я думаю, нет. Может быть, даже наоборот. Но это моё личное мнение, никакими фактами не подкреплённое. - Наоборот? Шутишь? Богаче мэра сложнее представить. - Не всегда же так было. Давай порассуждаем, как всегда, уйдя от главной темы. Я кивнул, понимая, что выбирать мне возможности нет. - Зураб Константинович родился в небогатой семье. К изобразительному искусству его приобщил дядя, брат мамы, которая, кстати, происходила из княжеского рода. После окончания академии художеств Церетели работал старшим мастером оформительского цеха Тбилисского художественно-производственного комбината. Подчёркиваю, оформительского цеха. Советская власть тратила огромные деньги на наглядную агитацию и всякие оформительские работы. В колхозе можно было получить многотысячный заказ на выполнение художественных работ. Я точно ничего не знаю, ни с кем на эту тему не говорил, поэтому я говорю как художник, который достаточно много съел и выпил благодаря «ленинским комнатам», «красным уголкам», домам культуры, а также мелким заказчикам. Я думаю, что Зураб Константинович острым, а главное, трезвым умом сумел выстроить нормальный бизнес в стране, в которой этого бизнеса не существовало, и от оформительских работ местного масштаба перешёл к более значительным проектам. Здесь немаловажно то, что он очень позитивный человек, а его умению общаться с людьми можно только позавидовать. - Ладно уж, мне кажется, что уж тебе этого умения не занимать, - перебил его я. - Масштаб у меня не тот. У Церетели только один его Ленинский мемориал в Ульяновске чего стоит. К 100-летию Ленина, на родине Владимира Ильича. Только тот, кто понимал, что такое Советская власть, может представить себе масштаб этих работ. Курортный городок ВЦСПС в Сочи, гостиничный комплекс «Измайлово» в Москве. Две Государственные и Ленинская премии. И ещё десятки других, не менее масштабных, работ. К капитализму, который начали строить в нашей стране, Зураб Константинович пришёл во всеоружии. Он был честный богач. И ещё гениальный художник и общественный деятель с огромными связями по всему миру. В это время мы как раз проезжали по Крымскому мосту (который в Москве), и почти стометровый Пётр помахал нам каким-то указом, который держал в руке. - А кто такой Юрий Михайлович? Директор Научно-производственного объединения «Химавтоматика». За пять лет совершивший путь по коридорам московской власти до главного столичного поста. Кто его провёл по этим коридорам? – Саша задал риторический вопрос, не ожидая ответа, просто сделал паузу. - Церетели? – нарушив законы жанра, вставил я. - Почему-то мне кажется так. И Юрий Михайлович добросовестно платил добром за добро. Но это мои мысли, не подкреплённые никакими источниками. Зураб Константинович, когда его избрали Президентом Академии художеств, проводил по этому поводу банкет в «Метрополе». Я там был. Среди торжества Лужков и Церетели поднялись на сцену, на ней уже был Кобзон. Он, по-моему, весь вечер провёл на сцене. Меня поразила похожесть этих людей. Все небольшого роста, кругленькие, в чёрных костюмах, естественно. Три кита отечественной власти и бизнеса. Люди по работе своей жёсткие и решительные. Но глаза всё же выводили Зураба Константиновича из этой тройки. У Лужкова и Кобзона был жутковатый и очень цепкий взгляд, даже пугающий, а глаза Церетели излучали тепло. Вот именно за это тепло художники и говорят о нём с теплотой. (продолжение завтра)

«Записки графомана» (продолжение) Не продаётся вдохновенье В жизни моей таких людей встречалось немного. Четверо-пятеро. Это всё были очень занятые люди, по-серьёзному занятые, люди, для которых время было самой ценной субстанцией. Это я подчёркиваю. Но когда ты входил в их кабинет, они стряхивали со своего лица груз забот и столь непосредственно радовались твоему приходу, будто несколько последних дней они жили ожиданием нашей встречи. И пусть в глубине души ты понимал, что это есть гениальная актёрская игра и что такие радушные встречи достаются не тебе одному, было очень приятно, и ты не сомневался в искренности и душевности приёма. Общение с такими людьми было праздником. - Ну, как? – не дожидаясь, пока я сяду в машину, спросил Александр. Чувствовалось, что ему не терпелось узнать моё мнение. - Мощно. Просто переполнен впечатлениями. Спасибо тебе. Открыл для меня целый пласт. Вот уж не думал, что меня может так очаровать современный живой художник. - Очень точно сказано. Живой. Действительно, художнику редко удавалось пожинать плоды своего труда при жизни. У Марка Твена есть рассказ «Жив он или умер?», - заметив мой вопросительный взгляд, Саша стал говорить быстрее. - Извини. Я коротко. Просто мне очень нравится этот рассказ, и он, в принципе, к месту. Итак, четверо молодых и талантливых, но нищих художника (рассказчик, Клод, Карл и Франсуа Милле) бедствуют во Франции. Их картины никто не покупает, они в долгах и на грани голодной смерти. Один из них, Карл, замечает горькую закономерность: художники часто обретают славу, и их полотна начинают стоить огромных денег только после смерти. Он предлагает дерзкую аферу: выбрать одного, который «умрёт», чтобы остальные трое продавали его работы уже как работы покойного гения. Жребий падает на Милле. Он тайно уходит в тень и интенсивно работает, создавая множество этюдов и набросков. Трое его друзей расходятся по стране и начинают шумную кампанию: они выдают себя за «учеников великого, но тяжело больного мастера Франсуа Милле», пишут заметки в газеты, выражая тревогу за его здоровье, и готовят публику. Милле, разумеется, «умирает». Его похороны организуются с помпой (гроб пуст). После этого спрос на его работы взлетает до небес. Все четверо богатеют. Спустя годы рассказчик встречает в отеле пожилого грустного господина — бывшего лионского фабриканта. Его друг Смит (один из тех троих художников) раскрывает тайну: этот богатый старик и есть Франсуа Милле, который уже много лет вынужден скрываться под чужим именем, так как для всего мира он давно мёртв. - Гениально. Очень точный маркетинговый ход. Хоть о маркетинге в то время, надо полагать, и понятия не имели, - задумался я над услышанным. Мы вновь ехали по шумной переполненной Москве. Вечер накрывал город темнотой, с которой достаточно продуктивно боролись яркие уличные фонари и огни рекламы. - Саш, а ведь Франсуа Милле — реальный персонаж. Известный художник. Ты думаешь, это правда? - Конечно, нет. Но придумано очень здорово. Давай вернёмся сюда и поговорим о Церетели. И художник, и скульптор он, безусловно, гениальный, чтобы там ни писали о его Петре и прочих произведениях, - Александр задумался, видимо, опять собираясь уйти от прямого повествования, и продолжал: - Творческий народ – народ очень сволочной. Честно. По себе знаю. Творцу хочется, чтобы весь мир крутился только вокруг него самого, коллеги его не интересуют. Они только мешают, создают конкуренцию, вызывают раздражение своими успехами, а иногда и просто зависть. Художники - самый сложный народ (мягко говоря) из этой когорты. Театральный, киношный люд работает в коллективе и как-то приручает себя к мирному сосуществованию. Художник, писатель ещё - это ярко выраженная индивидуальность, творец, замкнутый в своей мастерской. Он особо непримирим к братьям по кисти и карандашу, и то, что он говорит о них, ни в один искусствоведческий текст не поместится. Это я к тому, что я ни разу не слышал ни от одного художника ни одного плохого слова о Церетели. - Может, боятся? - высказал я своё предположение. (продолжение завтра)

«Записки графомана» (продолжение) Не продаётся вдохновенье... Несмотря на нескромные размеры особняка, резиденция Зураба Константиновича выглядела внутри достаточно скромно. Чисто, современно, безо всяких «новорусских» наворотов. Стильная офисная мебель, безусловно, картины на стенах, скульптуры на подставках, вежливые улыбчивые люди. Все грузины, как мне показалось. Всё же это очень гостеприимный народ, у русских всё не так искренне. Нас провели в кабинет мэтра. Он поднялся нам навстречу, жизнерадостный и радушный. Чай, кофе, сладости, фрукты. Общие разговоры о творчестве и прессе были недолгими, и меня отправили любоваться работами хозяина. Экскурсоводом была его дочь Лика. Я не очень хорошо был знаком с творчеством скульптора. Недавно только отгремел скандал с его памятником Петру Первому. Этот общественный шум, надо полагать, сделал Церетели известным в более широких народных кругах. Кто-то просто узнал о его существовании, кто-то стал приглядываться к его творчеству. К последним отношусь и я: пытаясь понять волну протеста против интересного, на мой взгляд, памятника, прочитал несколько искусствоведческих статей, посмотрел альбомы. Работы Зураба Константиновича мне понравились, и я не стал ввязываться в информационную войну, не совсем понимая, кем она была развязана: его противниками или его командой для популяризации творчества шефа. Но то, что я увидел «живьём», меня поразило и очаровало. Очень разноплановая и многожанровая скульптура. Что-то я уже видел на репродукциях, но в реальности это совсем другое. В скульптуре необходимо видеть объём, посмотреть с разных ракурсов, а плоский альбомный лист лишает тебя этой возможности. Жанры работ были столь различны, что если бы увидеть их не в его мастерской, то не сразу бы стало понятно авторство. Много животных, жанровые сцены, многофигурные философские композиции, а также скульптурные портреты практически всех известных современников. Естественно, там был и московский мэр. Юрий Михайлович был в дворницком фартуке с метлой, которая по совместительству была ещё и фонарём. Я не знал, что Церетели – живописец. Прекрасный, яркий, гениальный. Огромное количество работ, написанных мощными, густыми мазками, ослепляли, уводили из реальности в какой-то сказочный мир. Хотя в сюжетах и не было ничего волшебного: очень много цветов, яркое солнце Грузии, петербургский туман, московский пейзаж, в котором сквозь любую лирику проступает бизнес. Я увидел несколько работ, посвящённых Чарли Чаплину. Больше портретов не было. Помню, были ещё великолепные эмали, и мне очень захотелось украсить свою квартиру хотя бы самой маленькой из них. - Лика, когда же это всё создается? Это же не под силу одному человеку, - задал я риторический вопрос дочери мастера. - Это смотря какой человек. Зураб Константинович каждый день пишет живописную работу. Это как зарядка. Как традиционное начало доброго дня. Я вспомнил барона Мюнхгаузена. Нет, не его, мягко говоря, безудержную фантазию, а фразу из фильма Марка Захарова о том, что у барона на каждое утро запланирован подвиг. Церетели это материализовал, совершая ежедневно подвиг. Из этой сказки меня вывел, даже вытолкнул Александр. - В восхищении? – и, не дожидаясь ответа, продолжил: - Извините, Лика, мы откланиваемся. Большое спасибо Вам за то, что Вы сделали из моего друга поклонника таланта вашего отца. В этом я не сомневаюсь. Правда, Владислав? Я пробормотал в ответ нечто подтверждающее, поскольку мысленно находился ещё в мире полотен и скульптур. Лика мягко смягчила неожиданный конец экскурсии, и мы пошли прощаться с хозяином. Прощание было коротким, но удивительно душевным. Позже я несколько раз встречался с Зурабом Константиновичем, и эти свидания подтвердили первое впечатление о нём, которое я попытаюсь в двух словах сформулировать. (продолжение завтра)

Миссисипи как символ свободы (окончание) Марк Твен писал: «Лица, которые попытаются найти в этом повествовании мотив, будут отданы под суд. Лица, которые попытаются найти в нём мораль, будут сосланы. Лица, которые попытаются найти в нём сюжет, будут расстреляны». Твен, конечно, шутил. Про суд, ссылку и расстрел. Но мы-то знаем: сюжет в этой книге есть. И мораль есть. И мотив — один на всю американскую литературу. Про то, что свобода — это когда можно не притворяться. Гек притворялся весь роман: то мёртвым, то девочкой, то Томом Сойером. Только на плоту, с Джимом, он переставал играть. И даже там, в темноте, посреди реки, ему всё равно приходилось врать — каждой лодке, каждому берегу, каждой встречной барже. Потому что берег — это правила. А плот — это правда. Может, поэтому Твен так любил Гека. И Фолкнер. И Хемингуэй. И все, кому приходилось выбирать между тем, что «правильно», и тем, что по-человечески. Я так и не снял тот мультфильм про Незнайку. Верю, что ещё сниму. А Гек и Джим всё плывут. Им уже полтора века, а река всё не кончается.

Миссисипи как символ свободы (продолжение) А потом в книгу возвращается Том Сойер. В детстве это была самая радостная часть. Том придумывает шифры, тайные ходы, подкопы с перочинным ножом, «всё как у благородных разбойников». Азарт, игра, солнечный свет. Сейчас эту часть читать почти невыносимо. Потому что Джим сидит в сарае. Он уже свободный человек — мисс Уотсон умерла и отпустила его по завещанию. Но Том об этом не говорит. Том разворачивает операцию «Освобождение», потому что ему скучно. Он держит Джима в неволе лишние две недели. Заставляет спать на цепях, писать дневник кровью, разводить пауков. Это игра. Джим — живой человек — становится декорацией для мальчишеского романа. Том Сойер — не злодей. Он просто не видит Джима. За четырнадцать лет он прочитал столько книг про благородство, что перестал замечать живое. Ему важнее, чтобы подкоп был настоящий, чтобы пила была тупая, чтобы змея укусила по-настоящему. Джим для него — не друг, а роль в спектакле. Гек не читал книг. Гек видит человека. И когда Том в финале, очнувшись от пустяковой раны, велит снять с Джима цепи и торжественно объявляет, что тот свободен — это не хэппи-энд. Это самый грустный момент во всей книге. Потому что Том всё равно не понял, в чём была его жестокость. Он просто нашёл новый сюжетный поворот. Для современного читателя есть ещё одно препятствие — язык. Слово «nigger» повторяется в романе больше двухсот раз. Книгу пытались запретить за это — и пытаются до сих пор. Но Твен был первым, кто стал писать фонетически: так, как говорят на улице, на плоту, в рабских кварталах. Гек говорит языком белого бедняка. Джим — языком чёрного раба. Если вычистить эту лексику, сделать текст «политкорректным», исчезнет Америка той эпохи. Исчезнет уродство, которое Твен как раз и обличал. Это не расистская книга. Это антирасистская книга, написанная не лозунгами, а правдой. Марк Твен начал работать наборщиком в газете, потом водил корабли по Миссисипи, потом мыл золото на приисках. Он знал Америку снизу — и никогда этого не стеснялся. У Гекльберри Финна говорящее имя. «Huckleberry» — мелкая, кислая ягода, которую едят только нищие. На южном сленге это слово значило ещё и «незначительный человек», «пустое место». Твен назвал так друга Тома Сойера, чтобы показать разницу в их положении: Том — из хорошей семьи, у него будущее. Гек — сын пьяницы, ему даже в школу ходить незачем. Через месяц после выхода книги её запретили в библиотеке Конкорда. Комиссия решила, что приключения Гека и Джима недостаточно возвышенны, а язык слишком груб. В комиссии сидела Луиза Мэй Олкотт, автор «Маленьких женщин». Она заявила прессе: «Если мистер Клеменс не может придумать какую-нибудь другую историю для наших молодых людей, ему лучше перестать для них писать». Твен был в восторге. «Они раздули для нас великолепный дым, — писал он издателю. — Это перепечатают все газеты, а мы продадим дополнительных двадцать пять тысяч экземпляров». В 1973 году Георгий Данелия снял на «Мосфильме» фильм «Совсем пропащий». Американские критики признали его лучшей экранизацией Твена. Фильм номинировали на «Золотую пальмовую ветвь». Посмотрите, если не видели. Там очень тихая, очень русская Миссисипи. (ещё не всё)

Миссисипи как символ свободы Есть книги, которые дают нам двойное зрение. В детстве читаешь одну историю, а через двадцать лет открываешь — и читаешь совсем другую, хотя буквы те же. У меня так было с «Незнайкой на Луне». В седьмом классе я пытался снять по нему мультфильм — в классическом рисованном варианте. Но замысел был слишком масштабный. Не доснял. До сих пор хочется. А ещё у меня так было с Гекльберри Финном. Сейчас, если сказать: «Приключения Гекльберри Финна» — кто-то вздохнёт: «А, читали в детстве». И правда: читали. Плот, река, негр Джим, Том Сойер с его дурацкими играми. Хорошая книжка. Но это если читать в детстве. А если перечитать сейчас — окажется, что это книжка не про плот и не про приключения. И даже не про дружбу. Это книжка про то, как трудно быть добрым, когда вокруг все говорят, что доброта — это глупость. И про то, что иногда единственный взрослый в книге — беглый раб, который рискует жизнью ради белого мальчишки, пока этот мальчишка мучительно решает: а можно ли вообще любить негра? Хемингуэй сказал, что вся американская литература вышла из «Гекльберри Финна». Фолкнер называл Твена «первым по-настоящему американским писателем и все мы с тех пор — его наследники». Обычно это цитируют как комплимент Твену. А мне кажется, это комплимент Америке — что она смогла узнать себя в безграмотном мальчишке на плоту. Твен любил Гека больше Тома. Гек — «романтический бродяга», как говорили тогда. Немного глупый, совсем необразованный, но устроенный так, что не может пройти мимо чужой беды. Для него спасение Джима не было подвигом. Он просто не умел иначе. Твен, уже стариком, вспоминал о Геке как о самом дорогом герое. О человеке, который не подчинился правилам истинных джентльменов и встал на защиту бедного негра. Америку, полную таких людей, хотел видеть Твен. Но её, как водится, заполонили Короли и Герцоги. Большая часть романа происходит на реке. В детстве река — это просто дорога. Плот плывёт, берега меняются, впереди приключения. Во взрослом чтении река становится главным героем. И единственным честным местом. Стоит Геку и Джиму сойти на берег — начинается абсурд. Кровная месть Грейнджерфордов и Шепердсонов, где добрые, умные, набожные люди убивают друг друга столетие и уже забыли, с чего начали. Проходимцы Герцог и Король, которые продадут Джима обратно в рабство за сорок долларов. Вдова Дуглас, которая хочет «цивилизовать» Гека, то есть сделать из него человека, который врёт прилично, а не от души. Твен пишет не приключенческий роман. Он пишет антитезу: Природа — Цивилизация. На реке — правда. На берегу — газеты, расизм, самосуд и показное благочестие. Геку двенадцать. Он сидит в темноте на полуразрушенном корабле, который вот-вот унесёт вниз по реке. В соседней каюте трое бандитов решают, кому из них умереть. Гека не видят. Гек боится дышать. А ещё — он думает, как спасти этих людей. Потом будет война Грейнджерфордов и Шепердсонов. Гек найдёт на берегу тело мальчика, с которым ещё вчера разговаривал. Лицо знакомое. Возраст — как у него. Потом будут Герцог и Король. Они продадут Джима. Гек будет их ненавидеть. Гек будет их жалеть. Гек — он так устроен. Плот — это единственное место, где не убивают. Там только река и звёзды. И Джим. Обычно в школе говорят: «Гек подружился с негром, он хороший». Но взрослый читатель видит другое: Джим — единственный настоящий взрослый в этой книге. Твен не делает его святым. Джим суеверен, наивен, иногда смешон. Он верит в приметы и колдовство. Но он — единственный, кто ни разу не предал. Пока Гек мучительно решает, правильно ли любить беглого раба (общество внушило ему, что это грех), Джим уже пожертвовал своей свободой. Он остался с раненым Томом, зная, что его поймают. Гек сбегает от вдовы Дуглас и от родного отца — потому что там нечем дышать. Джим сбегает от хозяйки — потому что его детей продадут в рабство. Их свобода — разная. Но на плоту она становится одной на двоих. Это и было главным вызовом Твена своим читателям в 1885 году: негр с белым мальчишкой плывут по великой американской реке, и негр оказывается лучшим родителем, чем родной отец. (завтра ещё)

Записки графомана (продолжение) Трогательный военный марш Работать приходилось очень много, за привилегированное положение приходилось расплачиваться свободным временем, а иногда и сном. Но мы не жаловались, мы были довольны. Самое главное, что у нас было собственное пространство – мастерская в подвале. Тяжело постоянно находиться на людях, очень уж непривычно это для человека, привыкшего жить в своей комнате. Нет возможности уйти в себя, отрешиться от действительности, нормально отдохнуть. В армии и ещё в тюрьме проверяются мужские качества человека. Ты постоянно на виду, и всё неправильное, нечеловеческое, что есть в тебе, поднимается на поверхность, тебе не хватает сил беспрерывно играть какую-то роль, и ты показываешь своё истинное лицо. И чем меньше внутри тебя душевного дерьма, тем легче тебе жить в армейском коллективе, сколь бы суров он ни был. Если ты ведёшь себя правильно, то даже сволочи относятся к тебе по-человечески. – Даже так? То есть всё же что-то зависит от тебя? – встрепенулся я. – Очень многое зависит от тебя. Если ты честен в отношениях, то ты выживешь хоть где, – Саша стал серьёзным и суровым, видимо, что-то всплывало в его памяти. – И даже в тюрьме? – попытался спровоцировать я его. – Даже в тюрьме. Там такие же люди. Там даже понятие такое есть – духовитый. Есть люди сильные физически, а есть сильные духом. Их уважают. – Александр на секунду оторвал взгляд от дороги, и в его глазах мелькнула тень. – Но сейчас не об этом. Не перебивай, а то я совсем в сторону уйду. Он снова замолчал, но теперь молчание было другим – густым, настоянным на только что затронутых воспоминаниях. За окном проплывали леса и дачные посёлки. Он говорил уже не только мне, а скорее самому себе, глядя в ленту асфальта. – Армия… Немаловажную роль в таком коллективе имеет еда. Организм молодой, работы много, а кухня, мягко говоря, паршивая. Чувство голода сменяется только желанием спать. И здесь надо вести себя прилично. «Не делайте из еды культа», как говорил Бендер. Делиться нужно… А мы с Наилем сидели в подвале, творили. Своё пространство – это была роскошь. Жизнь стала легче. Но впереди у всех нас, курсантов, был выпуск и отправка в войска – главный страх. В головах царил знакомый, призывной ужас. Только привыкли, нашли лазейки – и снова пропасть неизвестности. И тут командир взвода принёс весть, о которой все только мечтали: нас производят в сержанты, оставляют в учебке. Фантастика! Но… в очередной раз злую шутку со мной сыграл алкоголь. Он умолк, и мы ехали молча. Его рассказ повис в воздухе неоконченным, обрываясь на самом интересном, как и вчерашний рассказ его матери. Я уже хотел спросить «что за шутка?», но в этот момент городская застройка за окном стала плотной и монументальной. – Извини, что затянул, – вдруг сказал Александр, и в его голосе снова появились привычные энергия и азарт. – Понесло. Армия сыграла в моей жизни позитивную роль, как ни странно. Но продолжу позже. А сейчас – держи равнение. Мы уже были в центре Москвы. Проехали Белорусский вокзал, повернули на Большую Грузинскую и остановились у роскошного особняка. – Блесни эрудицией, Владислав. Ведь только мы, провинциалы, хорошо знаем Москву. Местное население таких глубоких знаний не имеет. Что это за здание? – я чувствовал, что Саше очень бы хотелось, чтобы я правильно ответил на его вопрос. – Это посольство Федеративной Республики Германии, – я не ударил в грязь лицом, высоко подняв провинциальное знамя знаний. – Молодец. Было посольством до 1992 года. А теперь это мастерская великого человека Зураба Константиновича Церетели. Москва не считает его гениальным, но я со столицей не согласен и нисколько в этом не сомневаюсь. И ты сейчас в этом убедишься. Очень хочу тебя с ним познакомить, – мы вышли из машины и двинулись ко входу в памятник архитектуры девятнадцатого века, в котором располагалась мастерская самого известного в новой России скульптора. (продолжение следует)