Рассказы Андрея. Ликбез.

Игорь швырнул телефон на стол так, что пепельница подпрыгнула. — Лена, ты сдурела? Какая бабка Зина? Какие заговоры на молоко? Она пять лет назад коровам мастит лечила, а теперь детский паралич берётся снимать? Лена стояла у дверного косяка — худая, бледная, в кофте с катышками, — и молча крутила на запястье нитку красную, ту самую, что ей «энергет Василиса» повязала на прошлой неделе за 3 тысячи рублей. — Ты на неё посмотри, — сказала тихо. — Посмотри на ребёнка. И скажи мне, что ещё делать. Он не посмотрел...

Записка была написана карандашом, на клочке от бумажного полотенца, буквы прыгали, как у человека, который писал в темноте или дрожащей рукой. Зина перечитала трижды, прежде чем поняла, и тогда ноги у неё ослабли, и она села прямо на пол подсобки, среди пакетов с чужими вещами. «Ребёнка ему не отдавайте. Он не отец. Он меня купил.» До этой минуты ночь шла как обычно. Дежурство с четверга на пятницу, третий этаж родильного дома номер два города Калуги, конец октября, батареи уже горячие, в коридоре пахнет хлоркой и чуть-чуть — молоком...

Кровь хлестала из разорванной артерии на предплечье, и парень — молодой, лет двадцати пяти, в оранжевой каске набекрень — уже заваливался набок, белея лицом. Рабочие стояли вокруг, как вкопанные, кто-то орал «скорую вызывай!», кто-то крестился. Степан бросил лопату, рванул через арматурный лес, упал на колени рядом с раненым. Содрал с себя рубаху, скрутил жгут, перетянул руку выше раны, пальцами нащупал пульсирующий сосуд и зажал — точно, хирургически, как делал это сотни раз в прошлой жизни. — Держи руку вверх...

Свёрток в мусорном баке шевельнулся — и Виталий Кашин выронил сигарету. Секунду назад он просто стоял у заднего двора районной больницы, привалившись к стене, и думал о том, что левая рука в гипсе чешется невыносимо, а правой он сегодня отжал ровно восемнадцать коридорных палат, три лестничных пролёта и туалет для посетителей — тот, где вечно подтекает бачок. Думал о том, что Лена обещала принести с дежурства пирожки, а пирожки Лены — единственная причина, по которой утро понедельника вообще имеет хоть какой-нибудь смысл...