Рассказы Андрея. Ликбез.

Нотариус Семён Игоревич, полноватый мужчина с аккуратной бородкой, торжественно поднял очки на переносице и раскрыл голубую папку с завещанием. Вика сидела напротив него на жёстком стуле и так крепко сжимала ручку сумочки, что побелели пальцы. Рядом расположились родственники покойной тёти Аллы: двоюродный брат Геннадий с красным носом, его жена Светка в леопардовом платье и дальняя племянница Элла, накрашенная так ярко, будто пришла не на оглашение завещания, а на собственную свадьбу. А прежде...

Едва Оля приблизилась к двери квартиры, как разговор внутри заставил её замереть на лестничной площадке. — Главное, чтобы эта подкидышка не узнала правду, — звенел голос тёти Галины, женщины, которую Оля до сегодняшнего утра считала самым близким человеком на свете. — А то представляешь, сколько она отхватит от наследства отца? Нет уж, пусть думает, что мы её из приюта взяли из доброты душевной. Второй голос был незнакомым, низким, с хрипотцой: — Галя, ты гений. Держать девчонку в чёрном теле двадцать...

Лада выбежала из зала суда так стремительно, что молодой охранник у входа даже привстал, испугавшись, что она споткнётся на мраморных ступенях. В руках она сжимала папку с решением суда, и пальцы у неё побелели от напряжения. Пятнадцать миллионов рублей. Её клиентка, молодая мать троих детей, наконец-то получит компенсацию за страшную врачебную ошибку, которая едва не стоила ей жизни. Дело казалось безнадёжным. Против Лады выступала целая команда адвокатов частной клиники, за которой стояли деньги, связи и уверенность в собственной безнаказанности...

— Куропатов на проводе, — сказала старшая медсестра Валентина Павловна, прикрывая трубку ладонью и глядя на Андрея так, будто сообщала о пожаре. Андрей Ефимович Лыков, дежурный врач третьей городской больницы, стоял посреди приёмного покоя в мятом халате, с остывшим чаем в руке и слушал, как за стеной плачет ребёнок. Не капризничает — плачет по-настоящему, захлёбываясь, как плачут дети, которые уже не ждут, что кто-то придёт. — Скажите, что я занят. — Андрей Ефимович, это Куропатов. Заместитель главы города...

— Женишься на этой — забудь, что у тебя есть отец. Геннадий Павлович Ратников произнёс это негромко, но так, что воздух в столовой стал тяжёлым, как перед грозой. Он даже ложку не отложил — продолжал есть борщ, будто речь шла не о судьбе единственного сына, а о прогнозе погоды на вторник. Артём стоял в дверях. Он приехал из Калуги специально, чтобы поговорить. Четыре часа за рулём, потому что по телефону отец слушать не стал. И вот теперь — борщ, серебряная ложка, тиканье больших напольных часов в углу...

Кровь на снегу — вот что Рита увидела первым. Не фары встречной машины, не контур человеческого тела на обочине, а именно кровь — тёмную, парящую на морозе, уже схваченную ледяной коркой. — Стой! — крикнула она водителю, и старый «пазик» заскрежетал тормозами, пошёл юзом по накатанному. Женщина лежала в канаве, скрючившись, обхватив живот обеими руками. Телогрейка — лагерная, Рита узнала сразу, в их посёлке полгорода с зоной связано — была расстёгнута, и под ней бугрился огромный живот. Женщина хрипела...

Кровь на бетоне блокпоста была чёрной. Не красной — чёрной, как мазут. Ренат увидел её раньше, чем женщину. Потом увидел женщину — она лежала у шлагбаума на боку, обхватив живот обеими руками, и не кричала. Молча смотрела в небо. Глаза огромные, сухие. — Хирург! — заорал Панченко от КПП. — Бегом сюда! Ренат бежал уже. На ходу закатывал рукава. Он был военный хирург, капитан медицинской службы, 32 года, и за 14 месяцев в Афганистане научился определять по цвету крови, сколько времени у человека осталось...