Рассказы Андрея. Ликбез.

Записка была написана карандашом, на клочке от бумажного полотенца, буквы прыгали, как у человека, который писал в темноте или дрожащей рукой. Зина перечитала трижды, прежде чем поняла, и тогда ноги у неё ослабли, и она села прямо на пол подсобки, среди пакетов с чужими вещами. «Ребёнка ему не отдавайте. Он не отец. Он меня купил.» До этой минуты ночь шла как обычно. Дежурство с четверга на пятницу, третий этаж родильного дома номер два города Калуги, конец октября, батареи уже горячие, в коридоре пахнет хлоркой и чуть-чуть — молоком...

Кровь хлестала из разорванной артерии на предплечье, и парень — молодой, лет двадцати пяти, в оранжевой каске набекрень — уже заваливался набок, белея лицом. Рабочие стояли вокруг, как вкопанные, кто-то орал «скорую вызывай!», кто-то крестился. Степан бросил лопату, рванул через арматурный лес, упал на колени рядом с раненым. Содрал с себя рубаху, скрутил жгут, перетянул руку выше раны, пальцами нащупал пульсирующий сосуд и зажал — точно, хирургически, как делал это сотни раз в прошлой жизни. — Держи руку вверх...

Свёрток в мусорном баке шевельнулся — и Виталий Кашин выронил сигарету. Секунду назад он просто стоял у заднего двора районной больницы, привалившись к стене, и думал о том, что левая рука в гипсе чешется невыносимо, а правой он сегодня отжал ровно восемнадцать коридорных палат, три лестничных пролёта и туалет для посетителей — тот, где вечно подтекает бачок. Думал о том, что Лена обещала принести с дежурства пирожки, а пирожки Лены — единственная причина, по которой утро понедельника вообще имеет хоть какой-нибудь смысл...

Артём Лещинский узнал, что такое настоящий страх, не тогда, когда его бизнес чуть не обанкротился в четырнадцатом, и не тогда, когда жена ушла, забрав половину всего, включая его веру в людей. Настоящий страх пришёл тихо — в виде семилетней девочки, которая однажды утром просто не встала с кровати. — Папа, у меня ножки не хотят, — сказала Настя, и в её голосе не было даже испуга, только удивление. Словно ноги — это что-то отдельное, вроде кота, который ушёл гулять и не вернулся. Четыре клиники. Две за границей...

— Или она уходит из твоей жизни, или ты уходишь из моей. Артур Вельяминов стоял посреди гостиной, широко расставив ноги, как будто занимал оборону. Галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, на виске бьётся жилка. Он смотрел на сына так, будто тот только что плюнул ему в лицо. Кирилл стоял у двери с дорожной сумкой через плечо. Обычная спортивная сумка, синяя, потёртая — с ней он когда-то ездил на сборы по плаванию. — Пап, ты сам выбрал. Не я. — Я?! — Артур шагнул вперёд. — Я тридцать...

Марат Ельцов стоял у калитки с полиэтиленовым пакетом, в котором лежали две пары носков, зубная щётка, бритва «Жиллетт» без сменных кассет и справка об освобождении — документ, от которого в приличном обществе шарахались так, будто он радиоактивный. Восемь лет. Восемь лет он просыпался в шесть утра по гудку, ел перловку алюминиевой ложкой и мечтал о том, как выйдет и начнёт жить. Вышел. Жизнь посмотрела на него с тем выражением, с каким кондуктор смотрит на безбилетника: «А ты тут зачем?» Брат Костя,...

Хлеб она завернула в наволочку. Не в пакет, не в полотенце — в наволочку с жёлтыми утятами, потому что в пакете хлеб потеет, это Лена знала точно. Ей было семь лет, и она знала про хлеб в пакете, знала, что если идти вдоль ручья — выйдешь к людям, и знала, что завтра её отвезут в интернат, потому что дядя Борис так сказал, а мама промолчала. Мама всегда молчала. Лена стояла на крыльце, босиком на ледяных досках, и смотрела на тайгу. Тайга была чёрная, огромная и совершенно равнодушная к тому, что маленькая девочка в резиновых сапогах собирается в неё войти...

Ковёр вывалился из чёрного мерседеса так буднично, будто кто-то выбросил рождественскую ёлку в январе. Машина даже не притормозила — задняя дверь хлопнула, свёрток перекатился через бордюр в кювет, и мерседес растворился в метели, оставив после себя только два красных огонька и запах хорошего бензина. Игорь Чесноков стоял на обочине федеральной трассы в ботинках, которые ему выдали при освобождении, — на размер больше, с чужой стелькой, пахнувшей хозяйственным мылом. В кармане лежали сто рублей одной...

— Уходите, — сказал охранник, не глядя ей в глаза. — Пока хозяйка не вернулась. Просто разворачивайтесь и уходите. Женя Мельникова стояла у кованых ворот с чемоданом на колёсиках и папкой документов, прижатой к груди. Мартовский ветер трепал незастёгнутый воротник пальто. За воротами — белый трёхэтажный дом с колоннами, подстриженные туи вдоль дорожки, детские качели, неподвижные, как декорация. — Я на вакансию няни. Мне назначено на два часа, — она подняла телефон, показала переписку. Охранник —...

Настя стояла на крыльце и не двигалась. Просто стояла — восьмилетняя худенькая девочка в резиновых сапогах не по размеру, с косичкой, заплетённой криво, но старательно. Стояла и смотрела, как мамина машина выруливает со двора, подпрыгивая на колдобинах. Белый «Солярис» мигнул поворотником у колодца — и пропал за поворотом. — Мама скоро приедет? — спросил пятилетний Кирюша из-за спины. — Скоро, — сказала Настя. Голос не дрогнул. Она уже умела так говорить. Рада вышла на крыльцо, вытирая руки полотенцем, и посмотрела на пустую дорогу...

Телефон в руке Арины разлетелся о стену на мелкие осколки, и горничная Люда, стоявшая в дверях с подносом, вздрогнула так, что чашка кофе опрокинулась прямо на белоснежный ковёр. — Ты что, ослепла?! — Арина развернулась к ней, и в её голосе было столько яда, что Люда попятилась. — Ковёр за триста тысяч! Вычту из зарплаты! — Простите, Арина Геннадьевна, я сейчас уберу… — Убирайся сама! Вон отсюда! Люда выскочила, едва не споткнувшись о порог. Поднос загремел в коридоре. А Арина уже схватила со столика второй телефон — новенький, в чехле из крокодиловой кожи — и набирала подругу...