Сквозь узкую щель приоткрытой двери палаты Тамара Ивановна видела руку. Холеную, белую, с 3 кольцами, которые ловили свет ночника и дробили его на мелкие злые искры. Рука держала темный аптечный флакон над детской бутылочкой со смесью и отсчитывала капли. Одна. Вторая. Третья. Пауза — рука замерла, словно прислушиваясь. Четвертая. Тамара Ивановна стояла в коридоре с ведром и шваброй, и мыльная вода тонкой струйкой стекала с отжатой тряпки ей на тапок, а она не чувствовала. Она смотрела. Карина —...
Рассказы Андрея. Ликбез.
Сирота убиралась в клинике и случайно нашла ампулу, которую сын богача приготовил для отца.
Соня вжалась щекой в холодный бок бельевой тележки и перестала дышать. Сквозь щель между мешками с простынями ей было видно всё: широкая спина в сером пиджаке, часы на запястье, блеснувшие под лампой, и рука — гладкая, ухоженная, с крупным перстнем, — которая осторожно, двумя пальцами, вынула из внутреннего кармана что-то маленькое и стеклянное. Ампула поймала свет и погасла, скрывшись за тяжёлой бордовой портьерой у изголовья кровати. Там, в кровати, спал старик. Соня видела только его седой затылок и трубочку, тянувшуюся от руки к капельнице...
На открытии своего ресторана сын выгнал нищего отца, отсидевшего за него срок. Но старик перехватил микрофон.
— За тебя, сынок. За твои 30 лет и за твой красивый дом с зеркалами, — хрип лёг из динамиков поверх скрипок, поверх дамского смеха, поверх звона фужеров, и 2 охранника уже выкручивали говорившему локти, но микрофон он держал так, как держат на морозе кружку с кипятком, — не разожмёшь. — И за парня с южной развязки. Ему было 34. Я 9 лет носил его фотографию под подкладкой телогрейки, потому что в отряде чужие карточки держать нельзя. А ты, выходит, не носил. Скрипачи продолжали играть, потому что им заплатили играть до полуночи, и вальс теперь звучал под этот хрип, как музыка в чужом кино...

