Рассказы Андрея. Ликбез.

Ковш бульдозера завис в метре от крыльца, и водитель Серёга заглушил двигатель, потому что на нижней ступеньке стояла босая девчонка лет девяти — чёрные кудри, рваный сарафан, а в глазах такое, от чего у Серёги свело живот. — Дядя, — сказала девчонка, — снесёшь — потеряешь больше, чем я. Вадим Кречетов вышел из чёрного «Тахо», хлопнул дверью и пошёл к крыльцу, поправляя на ходу пиджак. За его спиной стояли два юриста с папками и прораб в оранжевой каске. Весь квартал был уже расселён: двухэтажные...

Пакет был тяжёлый — стейк, половина ризотто, хлебная корзина. Официант Кирилл упаковал всё молча, без вопросов, хотя Геннадий Ратманов никогда раньше еду с собой не забирал. Раньше он вообще не ужинал один: всегда — с Лёшкой, с партнёрами, с кем-то. Теперь — один. И этот ужин должен был стать последним. Он вышел на Рубинштейна и сунул руку в карман пальто. Записка лежала там уже 8 дней — сложенная вчетверо, адресованная матери. Коротенькая. Три строчки. Он написал её 8 дней назад, но отправить не...

— Ты наденешь вот это, — Марат бросил на кровать пакет из бутика. Золотая бумага, лента, внутри — платье кислотно-зелёного цвета с блёстками, будто для новогоднего корпоратива. — И вот эти серьги. Серьги были огромные, пластмассово-яркие, с базара. Наиля развернула платье, подняла на вытянутых руках. Посмотрела на мужа. Тимур стоял у окна и сжимал челюсти так, что желваки ходили ходуном. — Абый, — она обратилась к свёкру тихо, по-татарски, — вы уверены? Там ведь деловой приём. — Я уверен, — Марат уже развернулся к двери...

Наслаждайтесь любимыми историями в любое время на нашем Rutube: https://rutube.ru/channel/26548032/ Аркадий положил ключи от квартиры на стол, рядом — папку с документами, сверху — обручальное кольцо. Кира стояла в дверях спальни, запахнув халат, и смотрела, как он застёгивает сумку. За её спиной в полутьме коридора мелькнула тень — Эдуард прошёл в ванную, даже не потрудившись спрятаться. — Там всё, — сказал Аркадий. — Квартира, дача, доля. Нотариус завтра в 10, я подпишу дистанционно. — Аркаша,...

Цыганка стояла у крыльца загса, и Руслан едва не споткнулся об неё, когда выходил из машины. — Жених, — сказала она негромко, и голос у неё был не просящий, не гадальный, а спокойный, будто она говорила о погоде. — Стой. — Мать, не сейчас, — Руслан поправил галстук, который душил с самого утра. Костюм он брал напрокат, и воротник рубашки был на размер меньше — продавщица в салоне сказала, что это нормально, к вечеру растянется. — Я не за деньгами. Она была старая, сухая, в длинной юбке до щиколоток, на голове тёмный платок, повязанный низко, по-старому...

Даша спала на плече, обхватив шею ручонками, и от этого идти было ещё тяжелее — не физически, а так, внутри, где что-то рвалось с каждым шагом. Алла переложила дочку повыше, поправила лямку сумки и прибавила ходу. Приют находился в переулке за автовокзалом, она нашла адрес ещё вчера, сидя на лавке в сквере с телефоном, который вот-вот отключат за неоплату. Вчера Геннадий прислал последнее сообщение: «Вещи заберёшь до пятницы, потом выкину». Вещи — это два пакета с Дашиной одеждой и коробка с документами...

Женщина лежала на обочине федеральной трассы М-53, между километровым столбом и пакетом из «Пятёрочки», и кричала так, что вороны снялись с ближайшей берёзы и ушли на восток, не оглядываясь. Герман Чесноков остановился. Не потому что был добрым — просто ноги отказали. Двадцать лет в колонии под Тулуном приучили его к простой логике: если кричит женщина, значит, кто-то виноват. И если рядом никого — значит, виноват ты, потому что мимо прошёл. Он присел на корточки. Пакет из «Пятёрочки» оказался не пакетом, а свёртком с полотенцами...

Наслаждайтесь любимыми историями в любое время на нашем Rutube: https://rutube.ru/channel/26548032/ Младенец орал так, будто его режут. Игорь Петрович Чагин, пятьдесят восемь лет, бывший хирург, бывший заключённый, а ныне — никто, стоял на автобусной остановке посёлка Калиново и смотрел на синий свёрток, из которого торчал красный, возмущённый кулачок. Автобуса не было уже сорок минут. Расписание на столбе обещало рейс в четырнадцать двадцать, но кто-то приписал маркером «или позже, как бог даст»...

Купюра была пятитысячная, новенькая, хрустящая — Артём Лещинский всегда носил только новые. Мятые вызывали у него чувство, близкое к физическому отвращению, как дешёвый одеколон или пластиковые окна в ресторане. — На, — он сунул деньги в смуглую ладонь, даже не глядя. — Только уйди, ради бога. Цыганка не ушла. Стояла на Ленинградском вокзале, прижимая к груди закутанного ребёнка, и смотрела так, будто Артём был не владельцем сети ювелирных магазинов «Лещинский и сыновья», а мальчишкой, стащившим яблоко с прилавка...

Стук был такой, будто кто-то бился головой о дверь. Нина отставила кружку с остывшим чаем, машинально глянула на часы — без четверти два ночи — и замерла в коридоре, не дойдя до двери трёх шагов. За окном выло так, что батареи гудели в унисон с ветром. Метель началась ещё засветло и к ночи превратила двор пятиэтажки в белую пустоту. Стук повторился. Не в дверь — ниже. Кто-то скрёбся по дерматину, сползая вниз. — Кто там? Тишина, потом сиплое: — Помогите… Она приоткрыла на цепочку. На пороге, привалившись...

Нелли стояла в ординаторской, когда отец вошёл без стука и положил на стол приказ о переводе. Она прочитала: «Касимов Тимур Рашидович… фельдшерско-акушерский пункт… село Харахи, Цунтинский район, Республика Дагестан». Подняла глаза. Отец смотрел спокойно, как смотрят на пациента перед неприятным диагнозом. — Папа, ты не можешь. — Уже. Приказ подписан утром. Завтра он уезжает. Нелли перевернула лист. Печать, подпись, дата — всё настоящее. Вениамин Львович Ашкенази, главный врач областной клинической больницы, не привык шутить с документами...

Ашот ударил ногой в дверь — и петли хрустнули, как рёбра. Катя вскрикнула в темноте, коротко, по-птичьи. Марьяна метнулась к кровати дочери, закрыла собой — а из сеней уже лезли, тяжело дыша, воняя потом, мокрой робой и чем-то кислым, как от зверей, загнанных в нору. — Сиди. Не ори. — Ашот вошёл последним, подсвечивая фонариком. Луч прыгнул по стене, по Катиному лицу, по рукам Марьяны, стиснутым на одеяле. — Фельдшер ты, что ли? Марьяна молчала. — Табличка у тебя на двери. «Фельдшерский пункт». Читать умеем...