Жизнь как она есть

Банкетный зал «Кристалл» на левом берегу Новосибирска сиял. Воздушные шары, белые ленты, живые цветы на каждом столе. Свадьба Алексея и Карины была — как по учебнику. Дорого, красиво, на сто двадцать гостей...

Марина прибежала на работу, задыхаясь. Семь минут опоздания. Всего семь. Утром у четырёхлетнего Кирюши поднялась температура — 38,7. Она звонила в «скорую», ждала врача, оставила сына с соседкой баб Валей и бежала через весь Октябрьский район до остановки, потому что на такси не было денег...

Николай Петрович сидел у окна, аккуратно разламывая хлеб над тарелкой с борщом. Руки его были натруженные, с въевшейся в трещины кожи землёй. Куртка — старая, но чистая. Он специально надел лучшее, что у него было...

Его звали Михаил Григорьевич. Просто — охранник в школе номер сто двадцать три, в Ленинском районе Новосибирска. Невысокий, худой, в синей форменной куртке с надписью «Охрана» на спине. Седые виски, тихий голос, глаза за старомодными очками. Из тех людей, которых проходишь мимо и не замечаешь. Он сидел на стуле у входа с семи утра до семи вечера. Каждый день, кроме воскресенья. Проверял пропуска, кивал учителям, провожал взглядом детей. И ещё он делал одну странную вещь. Каждое утро, когда дети проходили...

Тридцатого ноября, в четыре часа утра, Павел Иванов стоял в коридоре перинатального центра Новосибирска и слушал слова, которые ни один человек не должен слышать. — Павел Андреевич, ситуация критическая. У вашей жены началось массивное кровотечение. Ребёнок в тяжёлой гипоксии. Нам нужно принять решение. Сейчас. Врач — женщина лет пятидесяти с усталыми глазами — говорила ровно, профессионально. Но руки у неё дрожали. — Что за решение? — спросил Павел. Голос не слушался. — Если мы сосредоточимся на спасении ребёнка — экстренное кесарево в условиях, где риск для матери крайне высок...

Максим не был в Куйбышеве пятнадцать лет. Маленький город в Новосибирской области. Двадцать тысяч жителей. Пыльные улицы, деревянные дома, запах печного дыма. Место, из которого Максим сбежал в восемнадцать лет — и поклялся не возвращаться. Теперь ему тридцать три. Он живёт в Новосибирске, работает программистом, ходит в церковь — пятидесятническую общину «Слово жизни». У него всё хорошо. Почти. Позвонила мать. — Максим, отец умер. Он стоял в коридоре офиса с телефоном в руке и не знал, что чувствует...

В тридцать лет Денис Поляков узнал, что умирает. Так ему сказали. Онколог в областной больнице Новосибирска — усталый мужчина в мятом халате — посмотрел на снимки, потом на Дениса, потом снова на снимки. — У вас опухоль. Вот здесь, — он ткнул ручкой в тёмное пятно на МРТ. — Мы отправим на дополнительное исследование, но по предварительной оценке — это злокачественное образование. Медленно растущее. Два-три года. Может, пять, если повезёт. Денис сидел и смотрел на тёмное пятно. Маленькое. Размером с виноградину...

Руслан Кириллов был хирургом от Бога. Так говорили коллеги в первой городской больнице Новосибирска. Руки — золотые. Голова — холодная. Нервы — стальные. В тридцать два он оперировал сложнейшие случаи. Пациенты несли коньяк и конфеты. Заведующий отделением прочил ему кафедру. Жена Аня гордилась. Дочка Полинка рисовала папу в белом халате и подписывала: «Мой папа спасает людей». А потом умер пациент. Мальчик, девять лет. Аппендицит с осложнением. Руслан сделал всё правильно — комиссия потом подтвердила...

Ольга ехала увольняться. Маршрутка номер тридцать шесть ползла по Красному проспекту, увязая в утренних пробках. За окном — серый ноябрьский Новосибирск, мокрый снег, хмурые лица. Ольге было двадцать девять. Три года она работала менеджером по продажам в фирме, которая торговала пластиковыми окнами. Зарплата — ниже среднего. Начальник — хам. Коллеги — каждый сам за себя. Но увольнялась она не из-за работы. Вчера вечером Ольга достала из ящика стола старую папку. В ней — рисунки. Её рисунки. Акварели, которые она делала в художественной школе...

Игорь и Вадим дружили с первого класса. Двадцать три года. Вместе разбивали коленки во дворе на Затулинке, вместе прогуливали школу, вместе пили первое пиво на крыше девятиэтажки. И бизнес открыли вместе...

Когда Азамат сошёл с поезда на станции Новосибирск-Главный, у него в кармане было три тысячи рублей, а в руке — полиэтиленовый пакет с вещами. Январь. Минус двадцать восемь. Ветер с Оби бил в лицо так, что слёзы замерзали на щеках. В Оше, откуда он уехал, было плюс пять. Там осталась мама, младший брат и разрушенный дом — после межэтнических столкновений 2010 года семья потеряла почти всё. Отца убили. Бизнес сожгли. Соседи, с которыми двадцать лет пили чай во дворе, отвернулись за одну ночь. Азамату было двадцать два...

На похоронах бабушки Нины Марина не плакала. Не потому что не любила — любила. Просто бабушка сама просила: «Не реви. Я к Господу пойду, а ты живи». Бабушка Нина была странной старушкой. Ходила в церковь — не в обычную, а в пятидесятническую общину на окраине Новосибирска...