Лидия Веста | Исповеди судьбы

Пурпур не бывает одного цвета. Люди, которые никогда не стояли у красильных чанов, думают, что он просто багровый - как кровь на белом камне. На самом деле утром он почти серый, днём уходит в дымчатую синеву, а к вечеру, когда ткань высыхает на морском ветру, становится тёмным, глубоким, будто в нём спрятан закат. Я знала это лучше многих. Пятнадцать лет я держала три красильных двора у восточной стены Тира, вела счета за раковины мурекса, договаривалась с рыбаками, платила ткачам и спорила с корабельщиками,...

Я всегда носила при себе маленькую бронзовую чашу для водяных часов. Она помещалась в ладони и была вся в мелких царапинах. По краю шли крошечные отверстия, а на донышке отец когда-то нацарапал стилосом: "Не торопи воду. Она сама знает дорогу". Отец делал такие чаши для учителей, лекарей и владельцев бань. Ставишь её на поверхность воды, ждёшь, пока она наполнится и утонет, - так отмеряют время, когда нет солнца и тень от гномона бесполезна. Перед моей первой работой он протянул мне эту чашу и сказал: - Вода не любит, когда с ней спорят...

Два золотых аурея лежали на моей ладони и будто светились сильнее, чем должны были. Я пересчитала их трижды. Потом завернула в край платка, развернула снова и пересчитала ещё раз. Ошибки не было: две настоящие монеты с профилем императора, а не медь, не обещание, не чужая сдача. К ним прилагалась маленькая табличка с печатью конторы: "Ливии Секунде, работнице двенадцатого зернохранилища. За усердие в службе анноны". Я держала табличку так, словно она могла обжечь пальцы. - За что это? - спросила я у Луция, который выдавал плату...

Ворота асклепиона открывались с первыми лучами, но в то утро они показались мне слишком узкими. Носилки с отцом уже скрылись в тени длинного портика, а я всё стояла на Священной дороге, не замечая ни продавца масляных светильников, ни паломников с перевязанными глазами, ни белых голубей, которые деловито клевали ячмень у ступеней. В руках у меня остался отцов пояс - широкий, потемневший от времени, с бронзовой пряжкой в форме львиной головы. Он всегда носил его туго затянутым, даже летом. Говорил, что ремень напоминает человеку: не следует распускаться...