Лидия Веста | Исповеди судьбы

Два золотых аурея лежали на моей ладони и будто светились сильнее, чем должны были. Я пересчитала их трижды. Потом завернула в край платка, развернула снова и пересчитала ещё раз. Ошибки не было: две настоящие монеты с профилем императора, а не медь, не обещание, не чужая сдача. К ним прилагалась маленькая табличка с печатью конторы: "Ливии Секунде, работнице двенадцатого зернохранилища. За усердие в службе анноны". Я держала табличку так, словно она могла обжечь пальцы. - За что это? - спросила я у Луция, который выдавал плату...

Ворота асклепиона открывались с первыми лучами, но в то утро они показались мне слишком узкими. Носилки с отцом уже скрылись в тени длинного портика, а я всё стояла на Священной дороге, не замечая ни продавца масляных светильников, ни паломников с перевязанными глазами, ни белых голубей, которые деловито клевали ячмень у ступеней. В руках у меня остался отцов пояс - широкий, потемневший от времени, с бронзовой пряжкой в форме львиной головы. Он всегда носил его туго затянутым, даже летом. Говорил, что ремень напоминает человеку: не следует распускаться...

Меня наняли кормить дом, который давно не хотел есть. Я поняла это в первый же вечер. Триклиний был огромный, с мозаичным полом, на котором морские кони тянули колесницу Нептуна. Девять лож вдоль трех стен, серебряные блюда, тонкие стеклянные чаши, лампы в бронзовых держателях...

Каллиста заметила это в третий день после дождя. Голубая чаша стояла не так. Не разбитая, не испачканная, не пропавшая. Просто стояла не так. Обычно она убирала ее в глубину полки, за две высокие чаши из тонкой глины, чтобы голубой край не бился о стену. Чаша была старая, с маленьким сколом у ручки, но Каллиста любила ее именно за этот скол. Мужу она казалась обычной посудой. Для Каллисты это была первая вещь, купленная на собственные деньги после свадьбы. Теперь чаша торчала впереди. Ручкой к стене...

Лампу я купила потому, что в углу стало темно. Вот и вся причина. Никакого предчувствия, никакого знака от богов, никакого сна, где Аполлон протягивает мне бронзовую чашу и говорит: "Флавия, смотри внимательнее". Просто осень в Остии в тот год была мокрая, вечера тянулись рано, а место возле моего кресла у стены проваливалось в такую тень, что я уже дважды наливала в чашу не вино, а воду для рук. Старость начинается не тогда, когда болят колени. Старость начинается, когда в собственном доме перестаешь попадать в привычные вещи...