Лиана Меррик

Сергей не просто просил соль за ужином — он объявлял тендер на повышение солености блюда. Мой муж, человек с лицом, на котором всегда читалась легкая брезгливость к несовершенству мира, любил повторять, что семья — это та же корпорация, только с худшей дисциплиной. Сегодня на холодильнике висел не список покупок, а «Меморандум выходного дня». — Катя, ознакомься и подпиши, — бросил он, поправляя запонки. Дома он ходил в рубашках, потому что «расслабленность ведет к деградации». — В субботу приезжает Петр Ильич...

Леонид не просто входил в комнату — он совершал визит. Мой муж обладал редким, почти исчезающим талантом произносить фразу «где мои носки» с интонацией императора, интересующегося, почему задерживается поставка дани из покоренных провинций. Есть такой тип людей — «домашние директора». Они уверены, что семья — это не союз любящих сердец, а закрытое акционерное общество, где у них контрольный пакет акций, а у остальных — лишь право совещательного голоса, и то по праздникам. Февраль за окном выл, как голодный волк, а у нас в гостиной царила атмосфера совета директоров перед банкротством...

— Я ухожу, чтобы ты поняла, кого теряешь. Поживи неделю одна — быстро выяснишь, как много в твоей жизни держалось на мне. Я молча стояла, прислонившись бедром к комоду, и с интересом наблюдала, как тридцатилетний «финансовый консультант» с зарплатой стажера упаковывает свои носки с драматизмом, достойным шекспировского Отелло. Моя однушка, купленная в ипотеку за три года до нашего знакомства, взирала на этот цирк с олимпийским спокойствием. На улице стоял февраль. Тот самый, мерзкий, питерский февраль,...

— Собирай вещи, Люда. Я решил, что остаюсь. Мне нужна эта квартира для творческого роста, а твоя приземленная аура глушит мои чакры, — заявил муж, намазывая мой паштет на мой хлеб с таким видом, будто подписывал указ о капитуляции Франции. Я замерла с полотенцем в руках. Дима стоял посреди кухни в шелковом халате, который я подарила ему на годовщину (на свои декретные, между прочим), и смотрел на меня с тем снисходительным величием, с каким памятники смотрят на голубей. Это был не просто наглость...

— Ты тут никто, эта квартира моего сына! — визжала Таисия Борисовна так, что хрусталь в серванте, казалось, вот-вот треснет от перегрузки. — И, если я сказала, что тётя Галя из Ельца поживёт в «детской» месяц, значит, она поживёт! А ты можешь пока к маме съехать, всё равно от тебя толку, как от козла молока! Я стояла и с интересом наблюдала за пульсацией жилки у неё на виске. Красиво пульсировала. Ритмично. Почти как босс в видеоигре перед тем, как лопнуть. — Таисия Борисовна, — мягко начала я, помешивая ложечкой давно остывший чай...