Лиана Меррик

Сергей не просто просил соль за ужином — он объявлял тендер на повышение солености блюда. Мой муж, человек с лицом, на котором всегда читалась легкая брезгливость к несовершенству мира, любил повторять, что семья — это та же корпорация, только с худшей дисциплиной. Сегодня на холодильнике висел не список покупок, а «Меморандум выходного дня». — Катя, ознакомься и подпиши, — бросил он, поправляя запонки. Дома он ходил в рубашках, потому что «расслабленность ведет к деградации». — В субботу приезжает Петр Ильич...

Леонид не просто входил в комнату — он совершал визит. Мой муж обладал редким, почти исчезающим талантом произносить фразу «где мои носки» с интонацией императора, интересующегося, почему задерживается поставка дани из покоренных провинций. Есть такой тип людей — «домашние директора». Они уверены, что семья — это не союз любящих сердец, а закрытое акционерное общество, где у них контрольный пакет акций, а у остальных — лишь право совещательного голоса, и то по праздникам. Февраль за окном выл, как голодный волк, а у нас в гостиной царила атмосфера совета директоров перед банкротством...

— Я ухожу, чтобы ты поняла, кого теряешь. Поживи неделю одна — быстро выяснишь, как много в твоей жизни держалось на мне. Я молча стояла, прислонившись бедром к комоду, и с интересом наблюдала, как тридцатилетний «финансовый консультант» с зарплатой стажера упаковывает свои носки с драматизмом, достойным шекспировского Отелло. Моя однушка, купленная в ипотеку за три года до нашего знакомства, взирала на этот цирк с олимпийским спокойствием. На улице стоял февраль. Тот самый, мерзкий, питерский февраль,...

— Собирай вещи, Люда. Я решил, что остаюсь. Мне нужна эта квартира для творческого роста, а твоя приземленная аура глушит мои чакры, — заявил муж, намазывая мой паштет на мой хлеб с таким видом, будто подписывал указ о капитуляции Франции. Я замерла с полотенцем в руках. Дима стоял посреди кухни в шелковом халате, который я подарила ему на годовщину (на свои декретные, между прочим), и смотрел на меня с тем снисходительным величием, с каким памятники смотрят на голубей. Это был не просто наглость...

— Ты тут никто, эта квартира моего сына! — визжала Таисия Борисовна так, что хрусталь в серванте, казалось, вот-вот треснет от перегрузки. — И, если я сказала, что тётя Галя из Ельца поживёт в «детской» месяц, значит, она поживёт! А ты можешь пока к маме съехать, всё равно от тебя толку, как от козла молока! Я стояла и с интересом наблюдала за пульсацией жилки у неё на виске. Красиво пульсировала. Ритмично. Почти как босс в видеоигре перед тем, как лопнуть. — Таисия Борисовна, — мягко начала я, помешивая ложечкой давно остывший чай...

Аркадий стоял в прихожей, опираясь на чемодан так трагично и величественно, словно это был не потертый пластиковый кейс с наклейкой «Турция 2018», а эфес шпаги, которую он сдавал коменданту взятой крепости. В воздухе висело напряжение, густое, как мой фирменный соус бешамель, который Аркадий, кстати, вчера назвал «клейстером». — Лена, — произнес он своим баритоном, который обычно использовал для тостов или жалоб на ЖКХ. — Я ухожу. Это не спонтанное решение. Я устал стучаться в закрытую дверь твоего равнодушия...

Свекровь ввалилась в мою питерскую квартиру вместе с дверным косяком, тремя чемоданами и тёткой Зиной, чьи габариты напоминали небольшой броневик. Они не звонили, не предупреждали и, судя по запаху копчёной курицы и решимости на лицах, планировали оккупацию затяжную, как осенний дождь на Неве. — Галочка! — взревела Клавдия Романовна, снося меня бюстом вглубь коридора. — Мы решили сделать тебе сюрприз! Зачем тратиться на гостиницу, когда у родного сына хоромы простаивают? Боренька, сынок, тащи баулы, там соленья! Я посмотрела на мужа...

Если бы за терпение выдавали олимпийское золото, я бы стояла на пьедестале, а Карина Юрьевна, моя свекровь, полировала бы мою медаль ядом. Но в нашем случае медаль была шоколадной, а яд — самым настоящим. — Ниночка, — обычно начинала она, входя в нашу прихожую так, словно это был вестибюль Лувра, а не квартира в ипотеку. — Я чувствую этот запах. Запах... провинциальной безысходности. Ты снова жарила котлеты? Артурчику нужно консоме, у него тонкая душевная организация. — У Артурчика тонкая только зарплатная ведомость, Карина Юрьевна, — парировала я, вешая ее норковое манто...

Когда Инга Андреевна, пыхтя, как паровоз на крутом подъеме, втащила в нашу прихожую не только свое грузное тело, но и клетчатую сумку размером с небольшой дирижабль, я поняла: вечер перестает быть томным. Она окинула взглядом мои новые итальянские обои с таким видом, словно обнаружила на стене плесень, и с порога заявила: — Юлечка, нам надо серьезно поговорить. В конце концов, мы же семья! А в семье не должно быть секретов и... лишних квадратных метров. Я замерла, держа в руках блюдо с карпаччо....

Чемодан застегнулся с третьей попытки, Галя победно выдохнула, отирая пот со лба, до такси оставалось — пятнадцать минут, а до нервного срыва — один дверной звонок. Именно он сейчас и прозвенел, разорвав предвкушение лыжных трасс и глинтвейна. На пороге стояла Карина Юрьевна. Она возвышалась над ковриком «Welcome» и в руке у неё был пакет с пирожками, а за спиной, словно зловещая тень, маячил одиннадцатилетний Стасик. — А мы решили сделать сюрприз! — провозгласила свекровь тоном, не терпящим возражений...

Сказать, что обожаю свою свекровь — это как заявить, что я обожаю сезонную аллергию: жить с этим можно, но слезы текут, и хочется чихать на всё происходящее. Но когда мой муж, Слава, признался, что отдал дубликат ключей от моей «бабушкиной» однушки своей маме, у меня дернулся глаз. — Юль, ну что ты начинаешь? — Слава виновато пожал плечами. — Мама просто попросила. Говорит, вдруг они с папой в город приедут к врачу, чтобы нас не стеснять. Они же пожилые люди, им комфорт нужен. Мой муж был прекрасен...

Когда твой муж смотрит на тебя так, словно ты — внезапно заговорившая табуретка, а свекровь начинает утро с фразы: «Валерия, ты хлеб опять слишком толсто режешь, мы не миллионеры», понимаешь: пора что-то менять. Но я, как истинная русская женщина, воспитанная на сказках о терпении и лягушачьих шкурках, ждала знака свыше. И знак пришёл. В виде завещания тёти Полины, шести соток элитного чернозёма с двухэтажным домом и старого, как мир, квартирного вопроса, который, как известно, портит даже тех, кто изначально был с гнильцой...