Лера Тюльпан - Авторские рассказы

Я стояла перед тяжелой металлической дверью, покрытой молотковой эмалью, и чувствовала, как холод металла просачивается даже сквозь подошвы домашних тапочек. Гулкая тишина огромного дома давила на уши, создавая иллюзию пустоты, хотя интуиция кричала об обратном. На тумбочке в прихожей, рядом с небрежно брошенным чеком из винотеки, лежала связка ключей, которую Виталий забыл впервые за шесть месяцев нашей жизни в этом таунхаусе. Он убежал к соседям запускать фейерверки, оставив меня нарезать салаты и поддерживать имидж идеальной жены...

На 50-летие муж подарил мне весы. Я улыбнулась и подарила ему чемодан Тяжелая коробка с острыми, неприятными углами легла на атласное покрывало, слегка продавив матрас. Никакой шуршащей подарочной бумаги, никаких легкомысленных бантов или открыток с теплыми словами, которые обычно хранят в ящике комода. Только плотный глянцевый картон с изображением идеально плоского, безжизненного живота и цифровая панель, горящая холодным, почти медицинским светом. — Ну же, открывай, не томи, — Игорь Петрович...

Телефон на тумбочке завибрировал, издавая противный, зудящий звук, похожий на жужжание растревоженной осы. Елена поморщилась, не открывая глаз, и плотнее вжалась щекой в диванную подушку. Вечер пятницы навалился на плечи свинцовой усталостью, придавив её к мебели так, словно гравитация в квартире на восьмом этаже внезапно усилилась вдвое. — Лена, заказать тебе что-нибудь? — крикнул Олег из ванной, перекрывая шум льющейся воды. — Я пока смою с себя этот день, сил нет никаких. Возьми мой аппарат, там в избранном новый номер забит...

Галина Петровна поправила манжету скромной блузки, чувствуя себя чужеродным элементом в этой сияющей, словно операционная, гостиной. Квартира сына напоминала не семейное гнездо, а разворот модного журнала, где даже случайно брошенный плед лежал по законам золотого сечения. Здесь было слишком много глянца, слишком много зеркал и катастрофически мало жизни. Полина, невестка, порхала вокруг стола в шелковом платье, которое стоило, наверное, как три пенсии Галины Петровны. Она расставляла тарелки с таким видом, будто вручала каждому гостю по ордену...

— Людочка... бери всё, Людочка, пока не началось... — пробормотал Игорь, судорожно сжав край одеяла, словно это была последняя спасательная шлюпка на тонущем корабле. Я замерла, не донеся руку до будильника. В вязкой темноте спальни его голос прозвучал неестественно громко и жалко, разрезая тишину, как нож — переспелый фрукт. Это был не привычный сонный бубнёж, а чёткая, пропитанная липкой паникой просьба. Я медленно, стараясь не скрипнуть пружинами, повернула голову. Муж спал, уткнувшись острым...

— Ты не видела мой контейнер? — голос Олега звучал глухо, словно из подземелья, перекрываемый шумом льющейся воды. Я стояла у окна, наблюдая, как ветер гоняет по двору пожухлую листву. На кровати, словно экспонат в музее тщеславия, лежал его новый темно-синий костюм. Идеально отпаренный, с иголочки, купленный якобы для встречи совета директоров, которого в природе не существовало. Рядом — шелковый галстук цвета бургунди, который я выбирала ему на юбилей, и запонки, блестевшие холодным серебром. — Лена, ты оглохла? — он высунулся в коридор, обмотанный полотенцем...

Я провела ладонью по серой хлопковой ткани, ожидая почувствовать привычную влажность, но пальцы скользнули по сухому, теплому материалу. Футболка была сухой. Абсолютно, предательски сухой, словно ее только что достали из шкафа, а не сняли после двухчасовой интенсивной тренировки. — Ты снова стирал форму в зале? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Игорь замер с открытой дверцей холодильника, его спина в домашней майке напряглась, как у зверя перед прыжком. Он медленно повернулся, и в его...

Меню проехало по лакированному столу, словно хоккейная шайба, и замерло у самого края. Я поймала его в последний момент — старая привычка ловить всё, что падает. — Бабуля, тут дорого. Голос официанта звучал не грубо, нет, скорее устало и брезгливо. Так говорят с выжившими из ума стариками, которым приходится объяснять очевидное. — Чай сто пятьдесят, пустой. Я подняла голову и поправила очки в роговой оправе. Мальчик совсем, на вид не больше двадцати. На груди пластиковая табличка с именем «Артем»...

В прихожей пахло корвалолом, старым драпом и чужим потом. Галина Петровна в сотый раз одернула черную косынку. Ткань сползала на лоб и неприятно щекотала висок. Зеркало в коридоре пересекала кривая трещина. Когда-то Витя заклеил ее синей изолентой. Сейчас стекло отражало не хозяйку, а серую, ссутулившуюся тень. — Галя! Галя, ты чего застыла? Голос золовки, Ларисы Сергеевны, прорезал гул голосов. Он звучал резко, как ножовка по металлу. — Люди за стол не садятся, ждут, пока ты команду дашь. Компот неси, он же скиснет сейчас в такой духоте! Лариса Сергеевна уже хозяйничала на кухне...

— Уходи, этот дом теперь мой! — визжала девица, стоя на крыльце. На ней были джинсы в обтяжку и розовая куртка, слишком яркая для гнилого октября. Ветер трепал её белые, как пакля, волосы, бросая пряди в лицо. Она их не замечала, упиваясь своим торжеством. Елена Петровна поправила воротник старого пальто. Пуговица на манжете болталась на одной нитке. Надо бы пришить вечером, если руки дойдут. Она стояла у калитки, которую сама красила три года назад. Зеленая краска теперь облупилась и пошла трещинами...

Правое колено начало выкручивать еще под Тверью — верный знак, что к ночи сырая, липкая слякоть сменится злым морозом. Кузьмич поморщился, перехватил руль поудобнее шершавой ладонью и покосился на датчики. Старый тягач, который он ласково называл «Бродягой», вздрагивал на стыках бетонки, словно жаловался на застарелый артрит — точно такой же, как у самого хозяина. В кабине пахло соляркой, прогорклым машинным маслом, старым войлоком и мандариновыми корками. Корки эти Кузьмич по старой привычке не выбрасывал, а складывал в углубление на панели, «для духа»...

Сквозняк в «Пельменной №1» был существом одушевленным и вредным. Он жил в вентиляционной шахте, забитой тополиным пухом еще с прошлого июля, и выбирался наружу, как только входная дверь, жалобно скрипнув, впускала очередного продрогшего посетителя. Сквозняк тут же нырял под столы, кусал за лодыжки и шевелил бумажные салфетки в дешевых пластмассовых стаканчиках. В этот вторник осень решила показать характер. Дождь не просто шел — он висел в воздухе мелкой, пронизывающей взвесью, от которой намокало всё: одежда, мысли, настроение...