Легенды разбитых дорог

Сжечь книгу. Встать на колени перед куском гнилого мяса, возомнившим себя богом. Я смотрел на Иеремию, на его окровавленную повязку и пульсирующие черные корни, которые уже оплетали мои сапоги, прожигая кожу едкой слизью. Мое зрение мутилось, рана в ключице дергалась в такт ударам сердца, выплескивая жизнь на холодные плиты Приюта. — Время истекает, Клейменый, — прошелестел Настоятель, поднимая кадило выше. Из бронзового сердца повалил густой, удушливый дым, пахнущий разрытой могилой. — Топь ждет своего сына...

Нырять в бездну, где плодятся эти слепые пиявки, с открытой гниющей раной — верная смерть. Я наемник, а не корм для рыб. Если мне суждено сдохнуть сегодня, я заберу этих зашитых ублюдков с собой, а потом выбью из Иеремии свое лечение. Слепые братья спускались в воду. Они двигались синхронно, как спицы в одном колесе. Вода плескалась вокруг их колен, тусклый свет фонарей выхватывал из мрака ржавые лезвия мясницких крюков. Они слушали. Каждое мое движение, каждый судорожный вдох. Я глубоко вдохнул спертый, пропахший гнилью воздух и бесшумно ушел под черную маслянистую воду...

Зелье Иеремии гнало по моим венам ледяной огонь, но я знал, что это лишь отсрочка. Я посмотрел на Люциуса, трясущегося на вершине шкафа, а затем на бледную, жирную тушу, скользящую под маслянистой водой. Святоши всегда лгут. Иеремии не нужна была голова писаря — ему нужно было, чтобы мы оба исчезли в этой черной жиже вместе с книгой, скрывающей их грязные секреты. Дерево протяжно хрустнуло. Бледная тварь, похожая на раздувшуюся трупную пиявку размером с добрую лодку, обвилась вокруг основания стеллажа...

Рана в боку, оставленная Железной Жрицей, пахла скверно. Запах ржавчины сменился сладковатым, приторным душком гниющего мяса. Я шел через Топи уже третьи сутки, волоча левую ногу и опираясь на меч, как на посох. Дождь здесь не прекращался никогда — он висел в воздухе мелкой, серой взвесью, оседая на доспехах липкой слизью. Когда впереди, сквозь туман и кривые силуэты мертвых деревьев, проступили черные башни Приюта Скорбящих, я едва не рухнул в грязь от облегчения. Это место было лепрозорием, тюрьмой для безумцев и госпиталем Инквизиции одновременно...

Дождь хлестал наотмашь, ледяными иглами впиваясь в лицо. Я стоял на узком каменном карнизе, прижимаясь спиной к мокрой скале. Распоротый бок горел так, словно в него засунули раскаленный уголь, а каждый вдох давался с хрипом, в котором булькала кровь. Внизу, в бездонной глотке Седьмого яруса, оседала пыль от обрушенных сводов. Сердце каменоломни было погребено, но здесь, на самом краю света и тьмы, всё еще стояла Веспер. Её каторжные лохмотья дымились после взрыва. Половина лица, не скрытая вросшим железом, представляла собой сплошной ожог...