Легенды разбитых дорог

Сжечь книгу. Встать на колени перед куском гнилого мяса, возомнившим себя богом. Я смотрел на Иеремию, на его окровавленную повязку и пульсирующие черные корни, которые уже оплетали мои сапоги, прожигая кожу едкой слизью. Мое зрение мутилось, рана в ключице дергалась в такт ударам сердца, выплескивая жизнь на холодные плиты Приюта. — Время истекает, Клейменый, — прошелестел Настоятель, поднимая кадило выше. Из бронзового сердца повалил густой, удушливый дым, пахнущий разрытой могилой. — Топь ждет своего сына...

Нырять в бездну, где плодятся эти слепые пиявки, с открытой гниющей раной — верная смерть. Я наемник, а не корм для рыб. Если мне суждено сдохнуть сегодня, я заберу этих зашитых ублюдков с собой, а потом выбью из Иеремии свое лечение. Слепые братья спускались в воду. Они двигались синхронно, как спицы в одном колесе. Вода плескалась вокруг их колен, тусклый свет фонарей выхватывал из мрака ржавые лезвия мясницких крюков. Они слушали. Каждое мое движение, каждый судорожный вдох. Я глубоко вдохнул спертый, пропахший гнилью воздух и бесшумно ушел под черную маслянистую воду...

Зелье Иеремии гнало по моим венам ледяной огонь, но я знал, что это лишь отсрочка. Я посмотрел на Люциуса, трясущегося на вершине шкафа, а затем на бледную, жирную тушу, скользящую под маслянистой водой. Святоши всегда лгут. Иеремии не нужна была голова писаря — ему нужно было, чтобы мы оба исчезли в этой черной жиже вместе с книгой, скрывающей их грязные секреты. Дерево протяжно хрустнуло. Бледная тварь, похожая на раздувшуюся трупную пиявку размером с добрую лодку, обвилась вокруг основания стеллажа...

Рана в боку, оставленная Железной Жрицей, пахла скверно. Запах ржавчины сменился сладковатым, приторным душком гниющего мяса. Я шел через Топи уже третьи сутки, волоча левую ногу и опираясь на меч, как на посох. Дождь здесь не прекращался никогда — он висел в воздухе мелкой, серой взвесью, оседая на доспехах липкой слизью. Когда впереди, сквозь туман и кривые силуэты мертвых деревьев, проступили черные башни Приюта Скорбящих, я едва не рухнул в грязь от облегчения. Это место было лепрозорием, тюрьмой для безумцев и госпиталем Инквизиции одновременно...

Дождь хлестал наотмашь, ледяными иглами впиваясь в лицо. Я стоял на узком каменном карнизе, прижимаясь спиной к мокрой скале. Распоротый бок горел так, словно в него засунули раскаленный уголь, а каждый вдох давался с хрипом, в котором булькала кровь. Внизу, в бездонной глотке Седьмого яруса, оседала пыль от обрушенных сводов. Сердце каменоломни было погребено, но здесь, на самом краю света и тьмы, всё еще стояла Веспер. Её каторжные лохмотья дымились после взрыва. Половина лица, не скрытая вросшим железом, представляла собой сплошной ожог...

Пыль от рухнувшей цепи забила легкие, превратившись в глотке в цемент. Звон в ушах стоял такой, будто мне прямо в шлем ударили кузнечным молотом. Каэлан сделал свой ход. Мы были заживо погребены в каменном мешке на глубине, куда не достают даже молитвы Инквизиции. Гарет возвышался надо мной, пульсируя ржаво-красным светом. Его железная лапа, сотканная из цепей и костей, всё еще была протянута ко мне. — Наверху для нас места нет, Кроу, — его голос гудел, отражаясь от сводов гигантской пещеры. — Отсеки клеймо...

Дождь смывал кровь с деревянного помоста, но не мог смыть запах липкого страха, которым разило от Каэлана. Начальник каменоломни ждал моего ответа, нервно поглаживая эфес палаша. Его люди уже взяли арбалеты на изготовку. Я посмотрел на вороний амулет в своей руке, зажав его так сильно, что острые края впились в мозоли. Гарет. Человек, который вытащил меня из мясорубки при Черноречье. Человек, которого я сам видел с пробитой грудью пять лет назад. Если он здесь, и если он знает, как выжечь это проклятое клеймо Инквизиции с моей руки...

Каменоломня «Черный Зуб» не была местом, куда отправляли за искуплением. Сюда отправляли гнить. Гигантская воронка, вырубленная в скале, уходила вниз на семь ярусов, и с каждым ярусом света становилось всё меньше, а вонь серы, пота и отчаяния — всё гуще. Здесь добывали «Плачущее железо» — руду, которая всегда оставалась влажной на ощупь и ценилась оружейниками Инквизиции выше золота. Я стоял на самом краю обрыва, где начинался Первый ярус. Дождь хлестал в лицо, холодные капли забивались под воротник кожаного гамбезона, смешиваясь с грязью...

Я стоял на самом краю Бездны. Из провала, где когда-то был деревенский колодец, теперь вырывался не просто дым, а само дыхание преисподней — холодное, тяжелое, пахнущее сырой могилой и перетертым в пыль гранитом. Эрея в моих руках весила теперь столько, что мои сухожилия трещали, а позвоночник, казалось, вот-вот лопнет. Она больше не была ребенком. Это была статуя из темно-серого сланца, холодная и неподвижная, лишь из-под каменных век всё еще сочилась серебристая влага. — Сбрасывай её, Кроу! — голос Вальмонта ударил в спину, как плеть...

Земля под сапогами больше не была опорой. Она стала живой, стонущей пастью. Я видел, как Маркус, еще мгновение назад бывший человеком, превращается в нагромождение острых, колючих пластов. Его вопль оборвался сухим хрустом ломающихся костей, и теперь из того места, где он стоял, на оставшихся гвардейцев неслось нечто бесформенное, серое и неимоверно тяжелое, высекающее искры из камней самой своей массой. — Дядя... не смотри... — прохрипела Эрея. Её голос стал настолько густым, что слова казались физическим грузом, падающим мне на плечи...

В избе стало так тихо, что я слышал, как шипит сальный нагар на свече. Вальмонт ждал. Его ладонь в белой перчатке, всё еще лежавшая на моём плече, казалась не человеческой рукой, а лапой мертвеца — тяжелой и ледяной. Инквизитор смотрел на ребенка так, будто видел не живую душу, а гнилое яблоко, которое нужно немедленно выбросить из корзины, пока не испортилось всё стадо. — Ну же, Кроу, — прошептал он, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в криках целого карательного отряда. — Один удар. Избавь её от мук, а деревню — от огня...

Деревня Овражье встретила нас не колокольным звоном, а тишиной, которая бывает только на пепелищах. Пахло мокрой золой, гнилой соломой и тем густым, липким страхом, который не выветривается даже после недельных дождей. Здесь не было воинов в сверкающих латах — только иссохшие, почерневшие от земли крестьяне. Они стояли вдоль покосившихся плетней, боясь поднять глаза, их дыхание вырывалось из груди рваными, свистящими толчками. Инквизитор Вальмонт сошел с коня медленно, с той изящной грацией, которая в этом болоте выглядела оскорбительно...