Lavаnda

Серебристая пелена зимних сумерек медленно опускалась за стеклянные высотки нашего района, превращая город в кристаллическую диораму под сенью надвигающейся ночи. За окном моей гостиной снежинки, похожие на крошечных танцоров в белых пачках, кружились в завораживающем вальсе под тусклым сиянием фонаря. Воздух в комнате был пропитан ароматом ромашки и мелиссы — травяной настой, который я заваривала каждое утро как ритуал самосохранения. Но сегодня даже этот привычный запах не мог заглушить горечи, скопившейся где-то глубоко в груди, словно осадок после бури...

— Ксения! долго ещё ждать, накрывай на стол, а то я голодный как собака! Глеб громыхнул дверью, сбросил тяжёлые ботинки прямо на коврик у порога — пара левая, пара правая, как всегда вразнобой. Воздух в прихожей наполнился запахом осенней сырости и усталости. Он прошёл в ванную, и за дверью послышался шум воды, звяканье мыльницы о край раковины, знакомые звуки вечера, которые Ксюша слышала уже семь лет подряд. Она тем временем достала из духовки курицу с картошкой — ароматная, румяная, с хрустящей корочкой, как он любил...

Нина стояла на крыльце нового дома, вдыхая прохладный воздух раннего июня. Ветерок трепал кончики её волос, а старый куст сирени у забора, видимо, посаженный прежними хозяевами, щедро дарил свой аромат — сладковатый, чуть терпкий, с ноткой горечи. Она закрыла глаза, пытаясь запечатлеть этот миг в памяти: никаких стен за стеной, никаких шагов над головой, никакого чужого телевизора сквозь потолок. Только тишина. Настоящая, густая, как лесная трава после дождя. — Ну всё, теперь никаких соседей за стенкой, — тихо произнёс Николай, обнимая её за плечи...

Анна вздрогнула, услышав характерный металлический лязг в дверном замке — тот самый звук, от которого за последние недели у неё начинало учащённо биться сердце. Четыре часа дня. Вторник. Значит, это не Лёша — он обычно возвращался ближе к восьми. Это Екатерина Ивановна. — Аня, родная, это я! — раздался голос из прихожей, и уже через мгновение свекровь стояла в дверном проёме кухни, держа в каждой руке по объёмистому пакету из толстой белой бумаги. Её щёки пылали от холода и, возможно, от удовольствия — она явно гордилась своей находкой...

Тишина вечера, обычно такая умиротворяющая, сегодня казалась Вере Михайловне особенно хрупкой — словно тонкое стекло, которое вот-вот лопнет от малейшего прикосновения. Она сидела в своём любимом кресле у окна, укутавшись в мягкий плед ручной вязки цвета выгоревшей лаванды, и читала книгу, которую подарила подруга на прошлый день рождения. Страницы источали лёгкий аромат старой бумаги и кофе — Вера иногда позволяла себе читать за чашкой эспрессо, несмотря на рекомендации гастроэнтеролога. За окном...

Знаете, я бы сказала, что тишина в моих стенах всегда обладала особой текстурой. Это была не мёртвая, выжженная одиночеством пустота, а живая, дышащая тишина, наполненная лёгким шорохом переворачиваемой страницы, ритмичным постукиванием маятника старинных напольных часов с латунным циферблатом и приглушённым гулом вечернего города за тройным стеклопакетом. Я сознательно возвращалась домой именно в такие ноябрьские сумерки, когда небо за окном превращалось в размытое акварельное пятно серо-лилового оттенка, а в комнатах ещё не вспыхивал электрический свет...

Я стояла перед старинным зеркалом в прихожей, его позолоченная рама в стиле ампир отражала не только моё лицо, но и тревогу, запечатлённую в глубине глаз. Пальцы, обычно уверенные и точные — привыкшие к мыши графического планшета, к кистям при рисовании эскизов, к клавишам ноутбука в часы дедлайнов, — сегодня дрожали, поправляя воротник платья из тонкого шёлка цвета рассвета над Невой. Платье я купила специально для этого вечера: не слишком яркое, чтобы не вызвать очередного замечания Валентины...

Темнота накрыла город раньше обычного — ноябрьские сумерки в этом году приходили будто с особой злостью, обволакивая улицы серой пеленой уже к половине шестого. Я вышла из офисного здания в семь вечера, и холодный ветер с реки тут же впился в лицо, заставив поёжиться и глубже запрятать подбородок в шарф. Фонари на тротуаре мигали, один из них — у служебного входа — вообще отказывался зажигаться, оставляя клочок асфальта во власти абсолютной черноты. Но мне было не до романтики осенней меланхолии...

Холодный ноябрьский ветер врывался в распахнутое окно кухни, трепал занавески в клетку и швырял листья мокрой капусты по подоконнику. Я стояла посреди этого хаоса, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, а в горле стоял ком, похожий на застрявший кусок хлеба. И кричала. Кричала так, что, наверное, бабушка Зоя с третьего этажа уже достала свой блокнотик для жалоб и записывала: «Скандал у Ковалёвых, двадцать вторая квартира, десять утра, орёт как резаная». — Я говорю, убирайся отсюда! Куда...

Всё переменилось в тот четверг, когда за окном уже сгущались ноябрьские сумерки, а на плите тихо булькал суп. Я стояла у плиты, помешивая деревянной ложкой густой борщ, и слушала голос тёти Риты, сочащийся из трубки телефона сладкой, приторной ложью. Она говорила о племяннике Серёже — срочная операция, без денег ему не жить, врачи ставят на паузу лечение, а у неё в кармане ни копейки. Опять. В прошлый раз это была бабушка с инсультом, позапрошлый — кредит на «подержанный» внедорожник для двоюродного брата, который через месяц превратился в новенький кроссовер...

Дождь барабанил по стеклу кабинета, размывая огни вечернего города в желто-оранжевые разводы. Старший следователь Игорь Семёнов откинулся на спинку кожаного кресла, потирая виски. Тридцать пять лет в органах, двадцать из них — в этом отделе, и всё же некоторые дела цеплялись за душу, как заноза. Не потому что были сложными. А потому что в них не было "мясорубки", а была боль — тихая, незримая, но оттого не менее настоящая. На столе лежало заявление. Сухие строки: «Моя жена Зоя Петровна, 1975 года рождения, пропала 17 октября...

У моей дочери не будет бабушки и дедушки. Не будет тех тёплых воскресных посиделок с пирогами, тех нежных морщинок у глаз, когда они смотрят на внучку, тех мудрых советов, которые так нужны маленькому человечку в этом непростом мире. Всё это отняли у нас не войны и не болезни — отняли собственные родители моими руками. После всего, что они выкинули, после каждого унижения, каждой попытки сломить мою волю ради спасения чужой гордости, я приняла единственно возможное решение: дверь моей квартиры для них закрыта навсегда...