Смех и слёзы жизни

В семь вечера Нонна Петровна позвонила ко мне из-за соли, а ушла только после того, как рассказала про своего мужа. Соль я дала сразу, но через три часа сама не могла понять, где закончился разговор и начался семейный детектив. Я как раз вернулась с работы. Сняла пальто, поставила чайник и только успела открыть пачку гречки, когда в дверь постучали. Нонна Петровна стояла на пороге в бордовом халате, домашних тапочках с вышитыми цветами и с таким лицом, будто пришла не за солью, а сообщить о государственном перевороте...

В шестьдесят четыре Жанна впервые купила себе одну кружку. До этого в её шкафах стояли сервизы на шесть и двенадцать персон, будто гости могли прийти в любую минуту. Утром она открывала глаза в большой комнате, слушала, как за окном проезжал первый автобус, и ещё несколько секунд не понимала, зачем ей вставать. Потом шла на кухню, ставила чайник, доставала одну чашку из сервиза с тонкой золотой каёмкой. Чашка выглядела нелепо на огромном столе. Трёхкомнатная квартира досталась им с Андреем ещё в девяностые...

Нина третью неделю приезжала к свекрови к семи утра, чтобы та не пропустила таблетки. А в то октябрьское утро, стоя в коридоре с пакетом творога и лекарств, она услышала за дверью, зачем, по мнению Ларисы Петровны, она всё это делает. В сумке у Нины лежал запасной ключ от квартиры. Он был тяжёлым, старым, с круглой пластмассовой головкой, когда-то белой, а теперь пожелтевшей. Лариса Петровна вручила его невестке сразу после выписки из больницы. «Ты только не вздумай звонить, если я не открою. Я могу спать...

«Ты не будешь сидеть с моим ребёнком», сказала Вера матери так твёрдо, что та не сразу положила ложку. Нина Павловна всю жизнь лечила чужих детей, а теперь родная дочь словно решила, что своему внуку она не нужна. За воскресным столом стало тихо. Только Соня, двухлетняя внучка Нины Павловны, стучала ложкой по тарелке и пыталась поймать кусочек огурца. На ней был жёлтый сарафан, который она не хотела снимать даже дома, а рядом с её стулом лежал мягкий заяц в клетчатой жилетке. Без зайца Соня не засыпала...

Когда Катя увидела у кладбищенских ворот знакомый серый шарф, она сначала решила, что ошиблась. Но мужчина обернулся, и через тридцать лет её прошлое снова посмотрело ей прямо в глаза. Снег шёл с самого утра, мокрый, тяжёлый, февральский. Он лип к чёрному пальто, ложился на крышку гроба, таял на искусственных цветах. Катя стояла чуть в стороне от остальных, сжимая в руках старые кожаные перчатки, хотя холодно ей почти не было. Холод был внутри. Дарью хоронили тихо. Без громких речей, без музыки, без тех показных слов, которые иногда произносят люди, не видевшие умершего годами...