Лабиринт страниц

Сначала всё шло… слишком хорошо. Французы, привыкшие к порядку и строю, внезапно столкнулись с чем‑то, что не вписывалось ни в одну их инструкцию. Ночные атаки. Исчезающие отряды. Лошади, которые отказывались идти вперёд, даже если их били. Я видел это своими глазами. Не в бою — мне туда дорога была закрыта, — а в рассказах тех, кто возвращался. Они говорили одинаково: «Они не дерутся. Они охотятся». И это было хуже. Скифские «союзники» не строились в линии. Не ждали команды. Они появлялись, делали своё дело и исчезали, оставляя после себя не поле боя, а… след...

Война 1812 года вообще не располагала к здравому смыслу. Сначала ты уверен, что всё под контролем, потом — что контроль был переоценён, а затем уже не до философии: надо хоть как‑то остановить человека, который идёт на Москву с видом человека, привыкшего забирать чужое. Генералы в Смоленске собрались не для истории, а для отчаяния. Карты лежали на столе, но толку от них было как от зонта в ураган — вроде есть, а всё равно мокрый. Французы шли быстро, уверенно и, что особенно раздражало, красиво...

Я расскажу тебе про один день. Обычный день, каких у нас тысячи. И всё же — не совсем обычный. Жил тогда человек по имени Ар. Ну, имя у него было не совсем «Ар», просто он так чаще всего себя называл. Слова у них были короткие, как удары камня о камень. Утро началось с холода. Ар проснулся раньше солнца. Камень под боком был ледяной, а костёр — почти погас. Только красные угли тихо дышали, как зверь во сне. Он сел, обхватил плечи руками и посмотрел на огонь. Огонь был важнее всего. Не будет огня — придёт холод...

Решение принимали долго. По меркам гильдии — почти вечность, то есть три дня. Спорили не о том, как запустить. Это как раз было понятно. Спорили о том, имеем ли мы право. Аргументы были, как обычно, гениально простые. С одной стороны: энергия, развитие, сила. Россия, которая не догоняет Европу, а перегоняет. Город, который не тонет, а светится. С другой — маленький нюанс: если что‑то пойдёт не так, не будет ни города, ни спора, ни нас. Я в этих спорах почти не участвовал. Сидел, слушал и думал о...

Вход мы нашли не сразу. Такие вещи не любят, когда их находят. Весна выдалась шумной: лёд трещал, вода поднималась, рабочие ругались на всё подряд, включая погоду и начальство. И вот в один из таких дней одна из свай «провалилась» чуть глубже, чем должна была. Это был наш шанс. Спускались ночью. Не потому что тайна (хотя и поэтому тоже), а потому что днём там работали люди, и объяснять им, зачем мы лезем под фундамент, было бы… сложно. Под Невой оказалось сухо. Вот это сразу не понравилось. Вода сверху, а здесь — ни капли...

Если вы думаете, что тайное общество — это свечи, мантии и загадочные шёпоты, вынужден разочаровать. У нас были счёты, чертежи и постоянный спор о том, кто опять неправильно рассчитал угол опоры. Старшие называли себя «хранителями». Мы, младшие, называли их проще — зануды с доступом к опасным знаниям. Главным был Костян. Человек с лицом, будто он родился уже недовольным. Он мог одновременно ругаться, считать и объяснять тебе, почему ты ошибся, даже если ты ещё не начал. — Ты думаешь, это магия? — сказал он мне однажды, когда я впервые увидел один из старых механизмов...

Санкт‑Петербург начала XVIII века — это не город. Это спор человека с природой, где человек пока проигрывает по очкам, но делает вид, что всё идёт по плану. Болото чавкает, ветер свистит, рабочие мрут, как мухи, а Пётр стоит, смотрит и говорит: «Будет стоять». И, что характерно, стоит. Я тогда был младшим в гильдии, а значит — самым занятым и самым виноватым. Звали меня Егор, и официально я числился «алхимиком третьего разряда», что звучало гордо, но на деле означало: таскай железо, держи лампу и не лезь, куда старшие уже полезли и пожалели...

Жил-был одуванчик. Самый обычный, каких тысячи на лугу. Он стоял на тонкой зелёной ножке, а на макушке у него была жёлтая головка — яркая, как маленькое солнце. Но он был несчастлив. — Почему я стою на месте? — вздыхал он, глядя на облака. — Вон ласточки летают, вон ветер гуляет, даже муравей и тот бегает, куда хочет. А я… я привязан к земле. И никто меня не видит. Он так сильно мечтал улететь, что каждый вечер, когда солнце садилось, он закрывал свои лепестки и шептал: — Хоть бы разок… хоть бы на миг стать свободным, как ветер...

Это случилось в мае, когда воздух уже пахнет травой и близким летом, а на улицах, как по команде, расцветают чёрно-оранжевые ленточки. Их раздают у метро, прикалывают к сумкам и лацканам, завязывают на антеннах машин. И они летят по городу, как маленькие знамёна. Я купил одну у бабушки в переходе. Она сказала: — На, внучок, носи. Это память. Я взял, сунул в карман и забыл. Ну, знаешь, бывает — суета, дела, бесконечная беготня. Вечером я зачем-то полез в тот карман, достал ленточку и вдруг заметил, что она...

В одном маленьком городе жил библиотекарь, которого все звали Дедушка Время. Каждый вечер он зажигал в окнах библиотеки мягкий жёлтый свет и шептал: — Наступает час сказок на ночь…Но однажды утром он повесил на дверь табличку: «Сегодня — ДЕНЬ ВОЛШЕБНЫХ СКАЗОК НА НОЧЬ. Приходите все, кто любит мечтать». Об этом прочитала девочка по имени Алиса. Она очень любила сказки, но в тот день была особенно грустная: ей казалось, что волшебства больше не бывает по‑настоящему, а только в книгах. — Пойду вечером в библиотеку, — решила Алиса, — проверю, остались ли чудеса на свете...

В моём городе у каждого на груди горит маленькая лампочка. Никто особенно об этом не говорит, но по ней сразу видно, сколько у человека ещё есть сил. У одних — яркий, тёплый свет, как у вечерних витрин. У других — приглушённый, усталый, больше похожий на дежурный огонёк в подъезде. Когда лампочка совсем гаснет, человек берёт отпуск, ложится в больницу, исчезает на время — и все понимают: «перегорел», нужно восстановиться. К этому относятся как к простуде: неприятно, но бывает. Отдохнёт — загорится снова...

Я прожил в том Новгороде ровно три дня. Этого хватило, чтобы ноги пропитались запахом сырого дерева, а голова — ощущением, что мир без электричества и антибиотиков неудобен, но удивительно живуч. Дети бегали по грязи, как по ковру, бабы таскали воду так, как мой современный спина бы не выдержала, мужчины торговались до хрипоты за каждый мешок зерна. Голод ещё не пришёл, но его уже начали всерьёз бояться. Купцы, ворча, свозили в намеченные посадником житницы мешки. Старосты записывали на бересте, кто сколько дал...