Лабиринты чужих судеб

Красный «Пежо» стоял во дворе, и я не могла перестать на него смотреть. Просто стояла у окна с кружкой холодного чая и гладила пальцами стекло, будто это был он сам. Двенадцать лет. Именно столько я мечтала о машине. Не о новой, не о дорогой, не об иномарке с кожаным салоном и панорамной крышей. Просто о своей. О той, в которую сядешь утром и никого не попросишь подвезти. О той, где можно включить музыку так громко, как хочется, и никто не скажет: «А оно тебе надо?» Именно эту фразу Паша произносил всё время...

В походе я постирал носки в горной реке и повесил их сушиться на куст. Утром куст исчез вместе с носками и тропой Есть вещи, которые понимаешь только после того, как они случились. Например, то, что рододендрон на берегу горной реки – это не вешалка. Это просто куст, у которого нет никаких обязательств перед вашими носками. Эту историю я рассказываю примерно раз в год, обычно тем, кто собирается в первый поход. Не для того, чтобы напугать. Просто чтобы у человека был шанс учиться на чужой глупости, а не на своей...

Когда врач вышел из палаты и сказал, что надежды мало, Ирина сначала подумала о памперсах. Не о смерти, не о слезах – о памперсах. Где купить, какой размер, хватит ли пенсии до конца месяца. Потом она стояла в аптечном отделе и смотрела на упаковки. Стояла долго. Фармацевт спросил, помочь ли чем. Ирина кивнула, но не сдвинулась. В кармане завибрировал телефон. Катя прислала фотографию – пирс, закат, бокал с чем-то розовым. Подпись: «Наконец-то выдохнула». Ирина выключила экран и сунула телефон обратно в карман...

Даша плакала в женском туалете на пятом этаже. Беззвучно, как научилась за три года. Вода из крана шумела нарочно громко – чтобы глушить всхлипы. В зеркале отражалось лицо с размазанной тушью и красными пятнами у носа. Опять. Шестой раз за неделю. Причиной была одна строчка в отчёте. Одна. Алла Борисовна обвела её красной пастой и приписала на полях: «Даша, вы издеваетесь? Это второй квартал, а не третий». Ниже, помельче, добавила: «Проснитесь уже». Даша дёрнула салфетку из диспенсера, промокнула глаза и начала считать мысленно – восемьдесят четыре...

Когда Лена щёлкала замками чемодана, Артём стоял в дверях спальни и улыбался той особенной улыбкой, какая бывает у всех мужей перед большой бедой. Снисходительно. Немного победно. С той самой уверенностью, которая через сутки обычно превращается в пепел. – Езжай, отдохни от меня, – сказал он и облокотился на косяк. – Я тут сам всё сделаю. Лена подняла бровь. Эта её поднятая бровь за восемь лет брака означала многое. Иногда – «уверен?», иногда – «ну-ну», а иногда – «ладно, сам разберёшься, когда будет поздно»...