Лабиринты чужих судеб

Красный «Пежо» стоял во дворе, и я не могла перестать на него смотреть. Просто стояла у окна с кружкой холодного чая и гладила пальцами стекло, будто это был он сам. Двенадцать лет. Именно столько я мечтала о машине. Не о новой, не о дорогой, не об иномарке с кожаным салоном и панорамной крышей. Просто о своей. О той, в которую сядешь утром и никого не попросишь подвезти. О той, где можно включить музыку так громко, как хочется, и никто не скажет: «А оно тебе надо?» Именно эту фразу Паша произносил всё время...

В походе я постирал носки в горной реке и повесил их сушиться на куст. Утром куст исчез вместе с носками и тропой Есть вещи, которые понимаешь только после того, как они случились. Например, то, что рододендрон на берегу горной реки – это не вешалка. Это просто куст, у которого нет никаких обязательств перед вашими носками. Эту историю я рассказываю примерно раз в год, обычно тем, кто собирается в первый поход. Не для того, чтобы напугать. Просто чтобы у человека был шанс учиться на чужой глупости, а не на своей...

Когда врач вышел из палаты и сказал, что надежды мало, Ирина сначала подумала о памперсах. Не о смерти, не о слезах – о памперсах. Где купить, какой размер, хватит ли пенсии до конца месяца. Потом она стояла в аптечном отделе и смотрела на упаковки. Стояла долго. Фармацевт спросил, помочь ли чем. Ирина кивнула, но не сдвинулась. В кармане завибрировал телефон. Катя прислала фотографию – пирс, закат, бокал с чем-то розовым. Подпись: «Наконец-то выдохнула». Ирина выключила экран и сунула телефон обратно в карман...

Даша плакала в женском туалете на пятом этаже. Беззвучно, как научилась за три года. Вода из крана шумела нарочно громко – чтобы глушить всхлипы. В зеркале отражалось лицо с размазанной тушью и красными пятнами у носа. Опять. Шестой раз за неделю. Причиной была одна строчка в отчёте. Одна. Алла Борисовна обвела её красной пастой и приписала на полях: «Даша, вы издеваетесь? Это второй квартал, а не третий». Ниже, помельче, добавила: «Проснитесь уже». Даша дёрнула салфетку из диспенсера, промокнула глаза и начала считать мысленно – восемьдесят четыре...

Когда Лена щёлкала замками чемодана, Артём стоял в дверях спальни и улыбался той особенной улыбкой, какая бывает у всех мужей перед большой бедой. Снисходительно. Немного победно. С той самой уверенностью, которая через сутки обычно превращается в пепел. – Езжай, отдохни от меня, – сказал он и облокотился на косяк. – Я тут сам всё сделаю. Лена подняла бровь. Эта её поднятая бровь за восемь лет брака означала многое. Иногда – «уверен?», иногда – «ну-ну», а иногда – «ладно, сам разберёшься, когда будет поздно»...

На связке ключей Веры Павловны висит бирка. Картонная, с неровными краями. На одной стороне – крупно, чёрным маркером: «Этаж 3, квартира 12». На другой – номер телефона дочери и слово «Позвонить». Вера Павловна носит эту связку в кармане халата, перебирает пальцами, как чётки. Началось всё это весной. Вера Павловна позвонила дочери в восемь утра и спросила, где очки. Наташа ответила: «Мам, у тебя на шнурке, ты сама повесила». Трубка замолчала. Потом мама засмеялась – тихо, стыдливо. – Ну вот, склероз разыгрался...

Знаете, бывают встречи, которые меняют всё. Моя случилась в минус двадцать пять, на обочине трассы М-4 «Дон», когда я уже почти смирился с тем, что замёрзну в собственной машине. Фобия у меня с шести лет. Дворовая Жучка, маленькая лохматая злюка с обкусанным ухом, порвала мне штанину возле песочницы. Крови было чуть-чуть. Страха оказалось на всю жизнь. С тех пор даже чихуахуа на поводке заставляли меня переходить на другую сторону улицы. Коллеги смеялись. Жена вздыхала и качала головой. А я просто жил так...

Лере тридцать четыре. Маркетолог, однушка в Беляево, ипотека на двенадцать лет. Мама в Рязани. Кот Пельмень. Обычная жизнь, которую тянешь каждый месяц одной и той же цифрой. В компанию «Виртек» она пришла три года назад. Зарплата хорошая. Кофемашина на этаже. Пятничные пиццы. Шеф, Максим Юрьевич, слыл «демократичным». В курилке об этом говорили со смешком, будто кавычки слышали все. Он любил спросить у девочек на общей кухне: «Ну что, красавицы, кто сегодня самая красивая?» Ему отвечали. Потом пожимали плечами...

Марина стояла у зеркала в ванной и впервые за долгое время поняла простую вещь. Муж не называл её «красавицей» уже полгода. Она провела пальцем по щеке. Там, где раньше была гладкая кожа, теперь пролегла маленькая складка. Тонкая, едва заметная. Но Марина её видела. Зеркало висело тут ещё со времён ремонта, который они делали в девяносто девятом. Тогда Андрей приходил с работы, обнимал её прямо в прихожей и говорил: «Здравствуй, красавица моя». Она фыркала, отмахивалась, просила не мешать варить борщ...

Бензопила заводится в семь сорок пять. Не в семь сорок четыре и не в семь сорок шесть – именно в семь сорок пять, с точностью, которой позавидовали бы швейцарские часовщики и японские железнодорожники. Андрей знал это уже третий месяц подряд. Каждую субботу и воскресенье, ровно в эту минуту, за забором раздавался характерный хрип. Сначала «вжих-вжих» тросика. Потом сиплое «пфр-пфр». И наконец – победное «тыр-тыр-тыр-ДЫЫЫЫЫЫ», от которого собаки в трёх дворах начинали петь хором, как оперные басы на разогреве...

Оля смотрела на варёную картошку и понимала: сейчас она скажет то, после чего в доме станет тихо. Очень тихо. Она ждала звонка в домофон. Обычно он раздавался ровно через сорок минут после окончания его работы. И все эти сорок минут в квартире стояла тишина. Оля любила эту тишину. В ней она успевала приготовить ужин, выдохнуть, почувствовать себя собой. А потом приходил Андрей. И тишина умирала до следующего вечера. Сегодня Оля впервые подумала: а что, если тишина останется навсегда? И почему-то эта мысль её не испугала...

Квартиру решили продавать в мае. Три комнаты на Сокольнической, потолки три двадцать, паркет ёлочкой. Родители переехали к сестре в Калугу, а мне досталась самая неблагодарная работа: разобрать антресоли. Если ты хоть раз залезал на советские антресоли, знаешь это ощущение. Пылью бьёт в лицо. Руки серые по локоть. Сверху, как тетрис, набиты чемоданы, коробки из-под обуви, рулоны обоев, которые «пригодятся». Тридцать лет не пригодились. Я стянул вниз фанерный чемодан с металлическими уголками. Щёлкнул замками...