Квинтэссенция книг

Разговор на кухне, обычный вечер. Кто-то рассказывает про работу и в сердцах бросает: служить бы рад, прислуживаться тошно. Все кивают. Никто не думает, что это цитата, и уж точно никто не помнит, из какой сцены. Так с половиной этой пьесы. Она разошлась на фразы почти двести лет назад и с тех пор живёт в русском языке отдельно от себя самой. Ниже двенадцать таких фраз. Задача одна: вспомнить, кто их произносит. Ответы будут в конце, и в них есть неожиданность, ради которой стоит дочитать. Ответить нужно одним словом на каждую: имя действующего лица...

Внук делает уроки за кухонным столом. Спрашивает: бабушка, а чем кончается «Обломов»? Вы открываете рот и понимаете, что помните всё: халат, диван, Ольгу, Штольца. Чем именно кончается, не помните. Первые строчки классики мы знаем наизусть десятками. Последние не знает почти никто, хотя дочитывали их те же самые люди. Ниже десять финалов. Все проверены по текстам. Угадайте книгу, ответы будут в конце. И есть одиннадцатый вопрос, на котором сыплются даже отличники. Второй номер выдаёт себя сам, восьмой тоже...

Условие уместилось в один абзац. Отец распорядился так: квартира достаётся сыну, если тот к сорока пяти годам женится и будет жить в этом городе. Иначе всё уходит младшей сестре. Отец умер в марте, сыну сорок два, живёт он в другом городе и жениться не собирался. Про юридическую сторону тут не будет ни слова: это вопрос к нотариусу и юристу, и он решается без меня. Меня интересует другое. Сын прочитал абзац и сказал вслух короткую фразу, которую потом повторял ещё много раз: он и после смерти меня строит...

Трубку взяла не она. Дочь звонит матери в шесть вечера, как всегда по вторникам. Отвечает чужой женский голос, спокойный и доброжелательный: «Она отдыхает, я передам». Дочь благодарит и кладёт трубку. Так и правда удобнее: не надо будить, не надо кричать в динамик, всё передадут слово в слово. Через год дочь спрашивает мать напрямую, к какому врачу та записана. Мать отвечает: «Я не знаю, спроси у неё». Я не встречал семьи, где этот переход заметили вовремя. Все шаги по отдельности выглядят разумно, и каждый следующий делает предыдущий нормой...

Внук третий вечер сидит над прописями. Строчка доехала до середины и поползла вниз. Он трёт глаза кулаком, дочь говорит из коридора: «Все пишут, и ты пиши». Вы стоите в дверях и молчите. Лезть нельзя, а смотреть на это тяжело. Был учитель, который в такой сцене закрыл бы тетрадь и увёл ребёнка в поле. Не на вечер, на год. Я бы и сам счёл это красивой байкой, если бы не документированный случай: осенью 1951 года он собрал тридцать одного шестилетнего ребёнка и почти весь год до школы не сажал их за парты...