Мастерская Письма | Ксюша Грант

Карта тихо чиркнула по терминалу. Зелёный свет. «Одобрено». Официант, с облегчением смахнув со лба невидимую каплю пота, забрал папку со счётом. — Благодарим, хорошего вечера! Вечер, который должен был стать моим триумфальным возвращением, обошёлся мне в сорок семь тысяч триста рублей...

Тот самый аромат, сандаловое дерево с горьковатой ноткой, встретил меня в прихожей, как незваный гость. Не его. Я никогда не покупала ему такой. Я стояла, сжимая ключи в руке, и смотрела на его застывшую спину...

Дверь открыл зять. Его улыбка была натянутой, как проволока. — Татьяна Петровна, наконец-то. А мы заждались. Он взял из моих рук коробку с эклерами, его пальцы скользнули по моей левой руке — холодные и чужие...

В тот день, когда он в двадцатый раз позвонил мне с работы, чтобы спросить, как разогреть котлеты, я взяла трубку, вышла на балкон и бросила телефон вниз. Он разбился о асфальт с тем же хрустом, с каким во мне что-то переломилось...

Сумка выпала из рук и глухо шлёпнулась на полированный пол терминала. Я не сразу понял, почему стюардесса у стойки регистрации смотрит на меня не с обычной вежливой улыбкой, а с каким-то испуганным, жалостливым выражением...

В субботу утром я разбила его любимую чашку. Та самая, с надписью «Лучший муж», которую подарила ему я на первую годовщину. Она соскользнула с полки, упала и рассыпалась на крупные, чёткие осколки. Мы оба подошли к месту катастрофы...

Я три месяца откладывала с каждой зарплаты, чтобы купить Лизе тот самый планшет, о котором она шепталась с подружкой по телефону: «У всех уже есть, я как лузер последний». Вчера я положила коробку с заветной техникой ей на кровать...

Свет в приёмном покое был ядовито-белым и безжалостным. На моих перчатках алела не его кровь, а чужая — та самая, что хлынула из-под лезвия, когда она вонзила ему в плечо кухонный нож. Денис лежал на боку, стиснув зубы, его пальцы впились в край кушетки...

Когда заведующий отделением протянул мне историю болезни пациентки Анны Сергеевны Л., я почувствовала, как подкашиваются ноги. ФИО, год рождения — всё сходилось. Это была моя мама. А в графе «лицо, принимающее решения» стояло имя женщины, которую я знала с детства...

На его корпоративе он поднял бокал «за наших жён — наших тылов». Все улыбались. Его взгляд скользнул по мне — довольный, лакированный. В эту секунду я и поняла: я для них как диван. Удобный, не кричащий, вечный...

Я принесла в наше тихое место его любимые ириски. И увидела их: моего бывшего мужа Дениса и её, молодую, с гладкими щеками, в нелепо белом пальто посреди ноябрьской слякоти. Они стояли, держась за руки, и он что-то ей тихо рассказывал, указывая на камень...

Когда Гриша, наш отличник, золотой медалист, подающий надежды математик, сказал за ужином: «Я бросаю МГУ. Еду в монастырь. Мне там открылась истина», — мой муж уронил вилку. Она звякнула о фарфор, и этот звук стал похоронным звоном для всех наших планов...