Кондуктор жизни | Истории из автобуса

Она говорила уже пятнадцать минут, а я всё не могла выдохнуть. Не потому, что история была необычная. Господи, да я за двенадцать лет такого наслушалась, что хоть книгу пиши. А потому, что она рассказывала спокойно. Вот это пугало больше всего. Когда женщина плачет, кричит, трясётся, это нормально. Это значит, внутри ещё что-то живое. А когда вот так, ровным голосом, будто погоду обсуждает... это значит, что-то уже умерло. Она зашла на третьей остановке. Весна в этом году выдалась злая, мартовская: днём плюс пять, вечером опять подмораживает, и под ногами каша из снега и песка...

Пустой холодильник гудел на кухне, как усталый мотор. Три банки огурцов, пачка масла и полбуханки чёрного хлеба: вот и весь ужин. А Сергей снова говорил: – Не сейчас, Марина. И я верила. Ещё верила. Рука сама потянулась к чайнику. Пластиковая ручка была холодной, будто её никто не касался с утра. Я включила газ, синее пламя лизнуло дно. Посмотрела на часы: семь тридцать. Сергей должен был быть дома в семь. В коридоре тикали настенные часы, подаренные его матерью на нашу свадьбу. Тик-так. Тик-так...

Фотографию я нашла в коробке из-под обуви, между старым загранпаспортом и квитанцией за электричество. Он стоял на набережной в белой рубашке, щурился от солнца, и улыбался так, будто знал что-то, чего не знала я. Мне тогда было двадцать два, а ему двадцать четыре. Настя съехала на прошлой неделе. Забрала одежду, книги, плакат с Radiohead, который висел над кроватью с десятого класса, и даже занавески. "Мам, там на антресолях коробка, разбери сама, ладно?". Коробку я стащила вечером, когда квартира окончательно затихла...

Сначала я услышала голос. Тихий, вкрадчивый. Не в телефон, нет. Живой голос, через два сиденья от меня. — Она всё знает. Давно уже. Весна в тот день пахла талой водой и мокрым асфальтом. Первое тепло, обманчивое, когда люди снимают шапки, а потом жалеют. Автобус шёл полупустой, послеобеденный рейс, сонный. Я стояла у задней двери, считала мелочь из кармана фартука, и не собиралась никого слушать. Но голос был такой, что не слушать не получалось. Женщина, лет семидесяти с лишним, сидела в середине салона...

Знаете, что самое страшное в ночной смене? Не темнота. Не пьяные. Не пустой автобус, который гудит на весь мост. Самое страшное, когда тихо. Когда фонари горят, город спит, а ты сидишь и слышишь собственную голову. Четыре утра. Последний рейс. Палыч за рулём клюёт носом, но держится. Я стою у кабины, привалилась к поручню. Пассажиров ноль. Город как вымер. И тут на остановке у больницы заходит женщина. Лет сорока, может чуть меньше. Пуховик застёгнут до подбородка, хотя на улице не так уж холодно для марта...